В жизни Шептулина с определенной периодичностью повторяется один и тот же сценарий. Пока он не пьет, он разворачивает бурную деятельность, вернее, наоборот – пока он разворачивает бурную деятельность, он не пьет. По мере приближения завершения дела и освобождения головы от связанных с ним хлопот ему то ли становится скучно от незанятости конкретной задачей, то ли его одолевают неразрешимые, на его взгляд, проблемы. К тому же его физически тянет к алкоголю – организм жаждет поступления привычной дозы. В такие дни, тем более если уже выплачен гонорар или какая-нибудь часть его, ему хватает малейшего повода, какого-нибудь пустяка, чтобы выпить. Сперва «немножечко», потом, поскольку «немножечко» не получается, «лишь одну бутылочку», а так как и «лишь одну бутылочку» тоже давно уже не реально, он сползает в запой. Сначала он еще ходит, хоть и неуверенно держась на ногах, по телефону разговаривает с энтузиазмом. У него происходит полет, голос становится эфирным, легким, он шутит, иронизирует, философствует с невероятным изяществом. Дальше он говорит все менее связно и все больше употребляет матерных слов, все чаще отдаляется от темы разговора, логика его запутывается, разум замутняется. Затем он засыпает. Обычно он засыпает в кресле. В штанах и свитерах сплошные прожоги от негашенных сигарет, пальцы обожжены. Заснув на стуле же, он в вертикальном положении долго не продерживается и сваливается на пол. Находясь неподвижно целыми часами и днями в неестественных позах, он отлеживает руки и ноги. После запоев он весь в синяках.
Когда у него кончаются деньги, он обзванивает знакомых, приглашая их зайти в гости и принести водку или хотя бы деньги на водку. Чтобы он никого не звал, мы с Малюгиным отбираем у него записную книжку. Чтобы он на улицу пьяным не выходил, мы отбираем у него ключи. Смысла в этом, правда, мало.
Когда у него кончаются деньги, он обзванивает знакомых, приглашая их зайти в гости и принести водку или хотя бы деньги на водку. Чтобы он никого не звал, мы с Малюгиным отбираем у него записную книжку. Чтобы он на улицу пьяным не выходил, мы отбираем у него ключи. Смысла в этом, правда, мало.
Дежурная вахтерша и незнакомая мне полноватая, негодующая женщина, наверное, соседка, нашли Шептулина лежащим на лестничной площадке. Он спит, упав лицом вниз, плашмя, простерев руки. «Заберите его, вашего…» – говорит дежурная сострадающим тоном, глядя на него глазами, полными горести. Мы с Малюгиным волочем его в квартиру. Он вроде тощий, но неожиданно тяжелый. Нам противно, а дежурная все причитает: «Ой боже ты мой, господи боже ты мой!» Тут из кармана плаща Шептулина вываливается сорокинская книга о квадратном говне. Малюгин, с презрением, ругаясь матерными словами, держа Шептулина за ноги, начинает смеяться. Чуть не роняет тяжкий груз. Едва мы захлопываем дверь квартиры перед любопытными глазами сердобольных женщин, Шептулин очухивается и начинает злобно матюгаться. Чего это мы его тащим, идиоты? Услышав в ответ предложение подняться с пола и пойти самому, он с трудом поднимается на онемевшие ноги. Гордо отбросив голову назад, он, как одеревеневший, шагает в комнату.
Николай Шептулин организовал первую персональную выставку Павла Пепперштейна "Сладкая тьма", галерея Obscuri Viri, 1998
Когда думаешь, что можно пробить дно, всегда можно вспомнить о галерее "Электрозавод"
Подошла художница и спросила: "Что?! Там сейчас моя выставка!"
Я помню, что родился с криком ликования, танцевал танец новорожденного и с восторгом приветствовал распахнувшееся вокруг меня пространство, понимая, что и в дальнейшем я буду лишь расширяться вплоть до исчезновения. О, исчезновение! Как я люблю исчезать, родненькие мои! О, холодный космос! Родной мой, холодный мой космос…
Вышли на мост. Я не утомил вас описанием города? А мне по хую, если даже и утомил! Утомляться вообще полезно.
Павел Пепперштейн, "Пражская ночь"
Вышли на мост. Я не утомил вас описанием города? А мне по хую, если даже и утомил! Утомляться вообще полезно.
Павел Пепперштейн, "Пражская ночь"
Конечно, люди живут не для того, чтобы о них писали книги. Но все же у меня отношение к людям производственное, я хочу, чтобы они что-нибудь делали. Виктор Шкловский
Возьмем на заметку: "Не все представители моего поколения помнят или держат в голове факт, что в сознании советского человека куратор — это сотрудник КГБ, закрепленный за (как бы анекдотично в нашем контексте это ни прозвучало) в том числе культурной институцией. Этот, как сейчас уже кажется, милый семантический курьез, в наши дни может прозвучать как эффектная, экзотизирующая деталь в small talk с западным коллегой по цеху." Андрей Мизиано