Юлия Кисина: Сегодня день рождения Коли Шептулина, который, посмеиваясь, ожидает нас за пределами этого мира.
В 1991—2003 годы Коля издавал потрясающий журнал «Место печати» (основной печатный орган «Московской концептуальной школы»), в 1992—2001 годы у него была галерея «Obscuri Viri» и одноименное издательство.
Он был первым, кто издал романы Владимира Сорокина «Норма» и «Роман». С начала 1990-х в издательстве «Obscuri Viri» было выпущено более 25 книг. Коля был одним из первых издателей Дмитрия Пригова, Андрея Монастырского, Маши Сумниной, Веры Хлебниковой, Ильи Кабакова, Тупицыных, Игоря Смирнова, Бориса Гройса, Юрия Лейдермана, Сергея Ануфриева, Павла Пепперштейна и других замечательных авторов(которые тогда дружили, а теперь — по разному).
Над журналом работали все друзья— и Муся Изюмская, и Поля Васильева.
Меня с Колей познакомил тогда мой друг Глеб Смирнов, который тоже дружил с Колей(а потом по-разному) и я отвела его к Андрею Монастырскому(если что-то неточно — исправить; у Андрея память лучше, чем у меня). И пошло-поехало.
А потом Коля увлекся кино. И вообще было много интересного и трагического и так далее. И оно никуда не делось, даже если об этом кому-то неизвестно.
И в честь Колиного дэ рэ я выставляю пару страниц своей книжки, которую Коля издал в 666 году. Кажется, это была первая книжка. Потом была Медгерменевтика. Надо все это отснять и постепенно выкладывать на Колину страничку под #obscuriviri
В 1991—2003 годы Коля издавал потрясающий журнал «Место печати» (основной печатный орган «Московской концептуальной школы»), в 1992—2001 годы у него была галерея «Obscuri Viri» и одноименное издательство.
Он был первым, кто издал романы Владимира Сорокина «Норма» и «Роман». С начала 1990-х в издательстве «Obscuri Viri» было выпущено более 25 книг. Коля был одним из первых издателей Дмитрия Пригова, Андрея Монастырского, Маши Сумниной, Веры Хлебниковой, Ильи Кабакова, Тупицыных, Игоря Смирнова, Бориса Гройса, Юрия Лейдермана, Сергея Ануфриева, Павла Пепперштейна и других замечательных авторов(которые тогда дружили, а теперь — по разному).
Над журналом работали все друзья— и Муся Изюмская, и Поля Васильева.
Меня с Колей познакомил тогда мой друг Глеб Смирнов, который тоже дружил с Колей(а потом по-разному) и я отвела его к Андрею Монастырскому(если что-то неточно — исправить; у Андрея память лучше, чем у меня). И пошло-поехало.
А потом Коля увлекся кино. И вообще было много интересного и трагического и так далее. И оно никуда не делось, даже если об этом кому-то неизвестно.
И в честь Колиного дэ рэ я выставляю пару страниц своей книжки, которую Коля издал в 666 году. Кажется, это была первая книжка. Потом была Медгерменевтика. Надо все это отснять и постепенно выкладывать на Колину страничку под #obscuriviri
Книги и журналы, изданные младшим инспектором Медгерменевтики Николаем Шептулиным.
Forwarded from ты сегодня такой пепперштейн (Yana Sidorkina)
Дежурная вахтерша и незнакомая мне полноватая, негодующая женщина, наверное, соседка, нашли Шептулина лежащим на лестничной площадке. Он спит, упав лицом вниз, плашмя, простерев руки. «Заберите его, вашего…» – говорит дежурная сострадающим тоном, глядя на него глазами, полными горести. Мы с Малюгиным волочем его в квартиру. Он вроде тощий, но неожиданно тяжелый. Нам противно, а дежурная все причитает: «Ой боже ты мой, господи боже ты мой!» Тут из кармана плаща Шептулина вываливается сорокинская книга о квадратном говне. Малюгин, с презрением, ругаясь матерными словами, держа Шептулина за ноги, начинает смеяться. Чуть не роняет тяжкий груз. Едва мы захлопываем дверь квартиры перед любопытными глазами сердобольных женщин, Шептулин очухивается и начинает злобно матюгаться. Чего это мы его тащим, идиоты? Услышав в ответ предложение подняться с пола и пойти самому, он с трудом поднимается на онемевшие ноги. Гордо отбросив голову назад, он, как одеревеневший, шагает в комнату.
Forwarded from Baza
Отец Хабиба Нурмагомедова занимался зарядкой в больнице, несмотря на запрет врачей. После этого ему стало хуже.
Абдулманап Нургмагомедов попал в махачкалинскую больницу ещё 24 апреля. У него диагностировали вирусную пневмонию, но первые дни Абдулманап чувствовал себя хорошо. Он даже занимался зарядкой, когда врачи строго прописали ему лежачий режим. Затем его состояние немного ухудшилось — и Нурмагомедова перевели в общую реанимацию. Врачи говорят, что Абдулманап отказывался делать анализ на коронавирус и они не смогли его уговорить.
К началу мая состояние отца Хабиба не улучшалось, родственники захотели отправить его в Москву. Несмотря на то что сам Нурмагомедов хотел остаться в больнице Махачкалы, там не было аппарата ЭКМО (экстракорпоральной мембранной оксигенации), который помогает при острой дыхательной недостаточности. Хабиб организовал коммерческий борт, и 2 мая Абдулманапа доставили в столичную больницу, где у него всё же обнаружили СOVID-19.
А 3-го числа у мужчины случился инфаркт и его состояние резко ухудшилось. Ему сделали операцию, подключили к аппарату ЭКМО и ввели в медикаментозный сон. Состояние Абдулманапа остаётся тяжёлым.
Абдулманап Нургмагомедов попал в махачкалинскую больницу ещё 24 апреля. У него диагностировали вирусную пневмонию, но первые дни Абдулманап чувствовал себя хорошо. Он даже занимался зарядкой, когда врачи строго прописали ему лежачий режим. Затем его состояние немного ухудшилось — и Нурмагомедова перевели в общую реанимацию. Врачи говорят, что Абдулманап отказывался делать анализ на коронавирус и они не смогли его уговорить.
К началу мая состояние отца Хабиба не улучшалось, родственники захотели отправить его в Москву. Несмотря на то что сам Нурмагомедов хотел остаться в больнице Махачкалы, там не было аппарата ЭКМО (экстракорпоральной мембранной оксигенации), который помогает при острой дыхательной недостаточности. Хабиб организовал коммерческий борт, и 2 мая Абдулманапа доставили в столичную больницу, где у него всё же обнаружили СOVID-19.
А 3-го числа у мужчины случился инфаркт и его состояние резко ухудшилось. Ему сделали операцию, подключили к аппарату ЭКМО и ввели в медикаментозный сон. Состояние Абдулманапа остаётся тяжёлым.
Обожаю, когда тренеры заставляют тебя тренироваться с температурой 38 или с чем-то еще. Земля пухом.
Недавно президент нашего клуба по тхэквондо тоже умер от ковида. Эти люди в молодости, к сожалению, не щадили себя, тренировались как лошади, помимо работы и прочего. В итоге - многие просто разваливаются к 60 годам
Недавно президент нашего клуба по тхэквондо тоже умер от ковида. Эти люди в молодости, к сожалению, не щадили себя, тренировались как лошади, помимо работы и прочего. В итоге - многие просто разваливаются к 60 годам
разборы российских фильмов и музыкантов, которые мы тоже очень любим, но...
вы знаете, мы вообще не пишем о кино и русской музыке (кроме своей ахаха).
Обстоятельный разбор "Содержанок", нашего любимого сериала последних лет
"5 причин, по которым вам стоит посмотреть сериал "Чики" прямо сейчас" - это еще одна из множество причин подписаться на этот канал.
https://news.1rj.ru/str/kinomoekino
вы знаете, мы вообще не пишем о кино и русской музыке (кроме своей ахаха).
Обстоятельный разбор "Содержанок", нашего любимого сериала последних лет
"5 причин, по которым вам стоит посмотреть сериал "Чики" прямо сейчас" - это еще одна из множество причин подписаться на этот канал.
https://news.1rj.ru/str/kinomoekino
(...) Сокрушительный удар по легкомыслию и беспечности предыдущего десятилетия был нанесен медгерменевтами. Заумь «Коллективных действий», уходящая корнями в дзэнскую экзистенциальность 70-х, на перестроечных презентациях преподносилась еще как клоунада, хотя и доступная лишь для посвященных. «Медицинская герменевтика» свой откровенно издевательский проект представила с убийственной серьезностью. Табель о рангах Монастырского была еще шуткой для узкого круга. Туманное учение о Номе предназначалось уже для устрашения широких художественных масс. «Чемпионы мира» были последним проектом 80-х.
«Медицинская герменевтика» — первым проектом 90-х. Великая победа «чемпионов» кого-то раздражала, кого-то веселила. Великое поражение «медгерменевтов» всех насторожило, великий отдых вызвал всеобщее напряжение.
(...) 80-е игриво размывали определенность представлений об искусстве. «МГ» вновь поставили вопрос о Правильном искусстве. Парадоксально и в то же время особенно убедительно было то, что впервые за Правильное искусство выступили не из официозной среды. Что это такое, естественно, не давалось объяснений, но это было ненужно и незаметно за гиератичностью изъяснения. Хотя они и апеллировали к некоему корпусу, архиву правильных знаний. «Что ты здесь делаешь? — с возмущением спрашивал Ануфриев Осмоловского, встретив его в аахенском Людвиг-форуме, — прочти сначала все тома «Поездок за город»!»
(...) Но уже было поздно. Само собой, они хотели как лучше, но именно «медгерменевты» разбудили Осмоловского, Бренера и Кулика (такая же медиатическая троица 90-х, как Кабаков — Булатов Чуйков 80-х). Осмоловский действительно должен был поверить в реальность мифа о Номе, чтобы всерьез объявить об экспроприации территории искусства («Э.Т.И.»). Бренер специально приехал из Израиля, мечтал познакомиться с «МГ». Но, поскольку, вероятно, тоже чего-то не дочитал, чего-то не учел, принят был холодно. Свое разочарование от встречи с Пепперштейном он передал в довольно грубых стихотворных формах. У Пепперштейна хватило здравого смысла, чтобы не обижаться — по крайней мере публично.
Художники били друг друга, художники били журналистов — не от эмоций, не из-за обиды, а потому что таков был настрой, был взят курс на серьезность, на принципиальность.)
Заметки о 90-х. Как важно быть серьезным
Георгий Литичевский
«Медицинская герменевтика» — первым проектом 90-х. Великая победа «чемпионов» кого-то раздражала, кого-то веселила. Великое поражение «медгерменевтов» всех насторожило, великий отдых вызвал всеобщее напряжение.
(...) 80-е игриво размывали определенность представлений об искусстве. «МГ» вновь поставили вопрос о Правильном искусстве. Парадоксально и в то же время особенно убедительно было то, что впервые за Правильное искусство выступили не из официозной среды. Что это такое, естественно, не давалось объяснений, но это было ненужно и незаметно за гиератичностью изъяснения. Хотя они и апеллировали к некоему корпусу, архиву правильных знаний. «Что ты здесь делаешь? — с возмущением спрашивал Ануфриев Осмоловского, встретив его в аахенском Людвиг-форуме, — прочти сначала все тома «Поездок за город»!»
(...) Но уже было поздно. Само собой, они хотели как лучше, но именно «медгерменевты» разбудили Осмоловского, Бренера и Кулика (такая же медиатическая троица 90-х, как Кабаков — Булатов Чуйков 80-х). Осмоловский действительно должен был поверить в реальность мифа о Номе, чтобы всерьез объявить об экспроприации территории искусства («Э.Т.И.»). Бренер специально приехал из Израиля, мечтал познакомиться с «МГ». Но, поскольку, вероятно, тоже чего-то не дочитал, чего-то не учел, принят был холодно. Свое разочарование от встречи с Пепперштейном он передал в довольно грубых стихотворных формах. У Пепперштейна хватило здравого смысла, чтобы не обижаться — по крайней мере публично.
Художники били друг друга, художники били журналистов — не от эмоций, не из-за обиды, а потому что таков был настрой, был взят курс на серьезность, на принципиальность.)
Заметки о 90-х. Как важно быть серьезным
Георгий Литичевский
Паша не принял мою любовь.
Мы пили с ним чай, сидя на кухне. Стол был усыпан хлебными крошками, исполосован кухонным ножом, и это тоже выглядело пленительно, чарующе. Я думал, что вижу перед собой гения. В самом деле, в Паше проступали смутные черты гениальности: его очаровательное косоглазие, его сбившиеся в колтун кудри, его голос, похожий на гудение пчелы. Но, увы, он этим голосом не пел, не шелестел, а только вещал — как учительница геометрии.
Настоящие гении не вещают!
Когда он вышел из кухни в туалет, я представил его член, и мне захотелось попробовать его на вкус, на запах. Но я испугался, не попросил его об этом.
Потом, когда я стал бегать по Москве и хватать людей то за нос, то за жопу, Паша объявил меня гладиатором. Это была полуправда: да, я — пролетарий, плебей. Но я хотел не только театра жестокости, я хотел также и рекорд нежности. Мои гладиаторские бои не были заказаны никаким цезарем, и я не сражался на забаву толпы. Я был восставшим гладиатором, Паша. И хотел войти через игольное ушко бунта в царство нежности — с тобой, с Осмоловским, с Рембо. Ты, Пепперштейн, очень умный, но тебе иногда не хватает мозгов. Ты должен бы понимать, что есть на свете такое, чего ты не понимаешь. Возможно, тебе нужен не ум, а — мысль.
Вот так. Мне с моим принцем П.П. оказалось не по пути.
Бренер Александр Давидович
"Жития убиенных художников" #архив_мг
Мы пили с ним чай, сидя на кухне. Стол был усыпан хлебными крошками, исполосован кухонным ножом, и это тоже выглядело пленительно, чарующе. Я думал, что вижу перед собой гения. В самом деле, в Паше проступали смутные черты гениальности: его очаровательное косоглазие, его сбившиеся в колтун кудри, его голос, похожий на гудение пчелы. Но, увы, он этим голосом не пел, не шелестел, а только вещал — как учительница геометрии.
Настоящие гении не вещают!
Когда он вышел из кухни в туалет, я представил его член, и мне захотелось попробовать его на вкус, на запах. Но я испугался, не попросил его об этом.
Потом, когда я стал бегать по Москве и хватать людей то за нос, то за жопу, Паша объявил меня гладиатором. Это была полуправда: да, я — пролетарий, плебей. Но я хотел не только театра жестокости, я хотел также и рекорд нежности. Мои гладиаторские бои не были заказаны никаким цезарем, и я не сражался на забаву толпы. Я был восставшим гладиатором, Паша. И хотел войти через игольное ушко бунта в царство нежности — с тобой, с Осмоловским, с Рембо. Ты, Пепперштейн, очень умный, но тебе иногда не хватает мозгов. Ты должен бы понимать, что есть на свете такое, чего ты не понимаешь. Возможно, тебе нужен не ум, а — мысль.
Вот так. Мне с моим принцем П.П. оказалось не по пути.
Бренер Александр Давидович
"Жития убиенных художников" #архив_мг