Forwarded from Носо•рог
Сегодня день рождения Венеции. Вспомнили по этому поводу венецианский фрагмент «Мифогенной любви каст»:
«Любовное возбуждение нарастало в его огромном теле, достигая бескрайних размеров. Хорошо Радужневицкому — он уносился со своими невестами на дельфинах. А кого ебать Дунаеву? Куда выплеснуть нечеловеческое возбуждение? Гигантом он стоял над Венецией, над ее каналами и дворцами. Женственность этого прекрасного города не вызывала сомнений. Эх, выебать бы все это... блики, птиц на площадях, порталы, дворики, сваи, мостики, ковры... А почему бы и нет? Дунаев стал торопливо расстегивать ширинку. <...> Дунаев лег на Венецию, его член ушел в прохладную и нежную воду Канала Гранде. Один локоть он поставил на остров Джудекка, другой рукой оперся о кладбищенский остров Святого Михаила. Стал совершать фрикционные движения, улавливая священный ритм жизни.
Через некоторое время он застонал и резко приподнялся. Некоторые части города глубже ушли в воду под его тяжестью. Ему хотелось кончить туда, где есть жизнь: в этом мертвом городе оставался лишь один живой дворец — тот, где только что справлялась свадьба. <...> Правда, гости перебрались оттуда на член Дунаева, но дворец жил — еще не остыло горячее вино в мраморных чашах, еще в подвальном бассейне сверкал красными глазами крокодил-альбинос, а на крыше дворца стоял толстый человек в мокрой насквозь рубашке. <...> Огромное витражное окно палаццо манило тайными огнями.
— ДА! — крикнул Дунаев и ввел кончик члена в это окно. И задвигался, ебя дворец».
«Любовное возбуждение нарастало в его огромном теле, достигая бескрайних размеров. Хорошо Радужневицкому — он уносился со своими невестами на дельфинах. А кого ебать Дунаеву? Куда выплеснуть нечеловеческое возбуждение? Гигантом он стоял над Венецией, над ее каналами и дворцами. Женственность этого прекрасного города не вызывала сомнений. Эх, выебать бы все это... блики, птиц на площадях, порталы, дворики, сваи, мостики, ковры... А почему бы и нет? Дунаев стал торопливо расстегивать ширинку. <...> Дунаев лег на Венецию, его член ушел в прохладную и нежную воду Канала Гранде. Один локоть он поставил на остров Джудекка, другой рукой оперся о кладбищенский остров Святого Михаила. Стал совершать фрикционные движения, улавливая священный ритм жизни.
Через некоторое время он застонал и резко приподнялся. Некоторые части города глубже ушли в воду под его тяжестью. Ему хотелось кончить туда, где есть жизнь: в этом мертвом городе оставался лишь один живой дворец — тот, где только что справлялась свадьба. <...> Правда, гости перебрались оттуда на член Дунаева, но дворец жил — еще не остыло горячее вино в мраморных чашах, еще в подвальном бассейне сверкал красными глазами крокодил-альбинос, а на крыше дворца стоял толстый человек в мокрой насквозь рубашке. <...> Огромное витражное окно палаццо манило тайными огнями.
— ДА! — крикнул Дунаев и ввел кончик члена в это окно. И задвигался, ебя дворец».
Мода содержит в себе не капризность, но стоицизм. Она действует по принципу "Как сказано, так и сделано". Постсоветская молодежь отдается развлечениям с той же самоотверженностью, с какой молодежь советская
совершала подвиги войны и труда. В замороженном спокойствии красивых девушек-моделей, в блестящих зрачках танцующих, возбужденных "экстази", во всем этом можно прочесть стоическое: "Если завтра война, если завтра в поход..." Все здесь готовы на всё, готовы ко всему.
Павел Пепперштейн
совершала подвиги войны и труда. В замороженном спокойствии красивых девушек-моделей, в блестящих зрачках танцующих, возбужденных "экстази", во всем этом можно прочесть стоическое: "Если завтра война, если завтра в поход..." Все здесь готовы на всё, готовы ко всему.
Павел Пепперштейн