💯17❤6👍3
Недавно я обнаружил, что на протяжении нескольких дней плохо выполнял свою работу. Я допускал ошибки с каждым из моих пациентов. Трудность заключалась во мне самом: она была частично личностной, но главным образом — связана с кульминационным пунктом, которого я достиг в своём отношении к одному особенно тяжёлому психотическому пациенту. Она устранилась, когда я увидел то, что иногда называют лечебным сновидением.
(К слову, во время моего анализа и годы спустя после его окончания я пережил длинную серию таких лечебных снов, между прочим, во многих случаях неприятных, и каждый из них отмечал собой мой переход на новый уровень эмоционального развития.)
В этом особом случае я понял смысл сновидения, как только проснулся — или даже раньше. Сон имел две фазы.
В первой я находился на галёрке в театре и смотрел вниз на множество людей, сидящих в партере. Я испытывал некоторую тревогу, что могу потерять конечность. Это ассоциировалось с чувством, испытанным на верхушке Эйфелевой башни: рука, если я подниму её выше острия башни, может отвалиться и упасть на землю. Это обычная кастрационная тревога.
В другой фазе сна я был обеспокоен тем, что люди в партере смотрят спектакль, и я теперь через них узнаю, что происходит на сцене. Теперь возник новый вид тревоги: оказалось, что у меня вообще нет правой части тела.
Когда я проснулся, то знал на очень глубоком уровне, что было моей трудностью в то время. Первая часть сновидения представляла собой обычный вид тревоги, который мог развиться по отношению к бессознательным фантазиям моих невротических пациентов. С опасением пациентов потерять руку или пальцы я был знаком, и эта тревога была сравнительно терпимой.
Вторая часть сновидения представляла моё отношение к психотическому пациенту. Речь идёт о женщине, которая требовала, чтобы я вовсе не имел отношения к её телу — даже в воображении: не было никакого тела, которое она признавала бы как своё; для неё существовали только её собственные чувства по отношению к себе. Любое упоминание о её теле вызывало параноидальную тревогу. Она хотела, чтобы я мысленно обращался только к её разуму.
Мои трудности, вызванные этим, достигли кульминации в вечер перед сновидением; я почувствовал раздражение и сказал ей, что её требования ко мне — вовсе не пустяк. Это произвело катастрофический эффект, и при анализе потом мне потребовалось много недель для исправления своей ошибки.
Но главное — я осознал собственную тревогу, и это предстало в сновидении как отсутствие правой стороны моего тела, когда я пытался понять, о чём спектакль, который смотрели люди в партере. Правая сторона была обращена к этой особенной пациентке и потому служила отражением её потребности полностью отрицать даже воображаемые взаимодействия между нашими телами. Это отрицание вызывало во мне психотическую тревогу, гораздо менее терпимую, чем обычная кастрационная тревога.
И хотя сновидение могло быть проинтерпретировано иначе, результатом его стало то, что я снова оказался в состоянии взяться за этот случай, несмотря на вред, нанесённый лечению моей раздражительностью, источником которой стала реактивная тревога, полученная мной в контакте с пациенткой.
Д. В. Винникотт
«Ненависть в контрпереносе»
#ДональдВинникотт
#Контрперенос
(К слову, во время моего анализа и годы спустя после его окончания я пережил длинную серию таких лечебных снов, между прочим, во многих случаях неприятных, и каждый из них отмечал собой мой переход на новый уровень эмоционального развития.)
В этом особом случае я понял смысл сновидения, как только проснулся — или даже раньше. Сон имел две фазы.
В первой я находился на галёрке в театре и смотрел вниз на множество людей, сидящих в партере. Я испытывал некоторую тревогу, что могу потерять конечность. Это ассоциировалось с чувством, испытанным на верхушке Эйфелевой башни: рука, если я подниму её выше острия башни, может отвалиться и упасть на землю. Это обычная кастрационная тревога.
В другой фазе сна я был обеспокоен тем, что люди в партере смотрят спектакль, и я теперь через них узнаю, что происходит на сцене. Теперь возник новый вид тревоги: оказалось, что у меня вообще нет правой части тела.
Когда я проснулся, то знал на очень глубоком уровне, что было моей трудностью в то время. Первая часть сновидения представляла собой обычный вид тревоги, который мог развиться по отношению к бессознательным фантазиям моих невротических пациентов. С опасением пациентов потерять руку или пальцы я был знаком, и эта тревога была сравнительно терпимой.
Вторая часть сновидения представляла моё отношение к психотическому пациенту. Речь идёт о женщине, которая требовала, чтобы я вовсе не имел отношения к её телу — даже в воображении: не было никакого тела, которое она признавала бы как своё; для неё существовали только её собственные чувства по отношению к себе. Любое упоминание о её теле вызывало параноидальную тревогу. Она хотела, чтобы я мысленно обращался только к её разуму.
Мои трудности, вызванные этим, достигли кульминации в вечер перед сновидением; я почувствовал раздражение и сказал ей, что её требования ко мне — вовсе не пустяк. Это произвело катастрофический эффект, и при анализе потом мне потребовалось много недель для исправления своей ошибки.
Но главное — я осознал собственную тревогу, и это предстало в сновидении как отсутствие правой стороны моего тела, когда я пытался понять, о чём спектакль, который смотрели люди в партере. Правая сторона была обращена к этой особенной пациентке и потому служила отражением её потребности полностью отрицать даже воображаемые взаимодействия между нашими телами. Это отрицание вызывало во мне психотическую тревогу, гораздо менее терпимую, чем обычная кастрационная тревога.
И хотя сновидение могло быть проинтерпретировано иначе, результатом его стало то, что я снова оказался в состоянии взяться за этот случай, несмотря на вред, нанесённый лечению моей раздражительностью, источником которой стала реактивная тревога, полученная мной в контакте с пациенткой.
Д. В. Винникотт
«Ненависть в контрпереносе»
#ДональдВинникотт
#Контрперенос
👍7❤6
Пациент может отчаянно предлагать аналитику «сделку». Если аналитик признает собственные просчёты и ошибки или примет на себя ответственность, тогда пациент поступит таким же образом. Преимущество такой сделки, которая может взывать к потребности аналитика быть «разумным», состоит в том, что она обеспечила бы и пациента, и аналитика modus vivendi без необходимости для пациента изменять или оставлять лежащие в основе обиды фантазии.
М. Фельдман
«Обида: лежащая в основе эдипальная конфигурация»
#ПациентИПсихоаналитик
#МайклФельдман
❤8👏1
Дети шизофренического типа ищут укрытия от пугающих вещей — как внешних, так и внутренних, — создавая иллюзию, что часть их тела всё ещё присоединена к телу матери и что они с ней идентичны. Помимо размывания факта телесной отдельности, это даёт им ненадёжное чувство идентичности. Мать и дитя — как пара сиамских близнецов или пара домов с общей стеной (как описал эту патологическую «симбиотическую» ситуацию пациент Дафне Нэш Бриггс). Мельтцер назвал это адгезивной идентификацией. Другие авторы использовали термин «имитационное слияние».
Другой шизофренический способ поиска убежища — иллюзия внедрения и входа в материнское тело или тело других людей. Бион показал нам, что это — преувеличение нормального процесса, который Мелани Кляйн назвала проективной идентификацией. Этот процесс, по-видимому, возникает из врождённой способности к эмпатии. (У детей шизофренического типа эмпатии слишком много; у аутичных детей — слишком мало. Дети шизофренического типа слишком открыты; аутичные дети слишком закрыты.) Мельтцер назвал это интрузивной идентификацией. Она даёт детям шизофренического типа неустойчивое чувство идентичности, но оно зависит от чувства идентичности других людей. Я называю их спутанными детьми, потому что их собственное чувство идентичности и их осознание чувства идентичности других людей запутано и перемешано. Однако, поскольку некоторое чувство отдельности всё же есть, возможно некоторое запутанное психологическое развитие, даже если оно нерегулируемо, странно и нарушено.
Это — разительное отличие от закрытого аутичного ребёнка, у которого психологическое развитие почти полностью остановилось, хотя и есть некоторые аутичные дети, у которых когнитивное развитие может идти по узкой линии обсессивного интереса к одной теме, например к паукам или жукам, о которых ребёнок соберёт огромное количество информации. Такие дети очень настойчивы. Это исключает неприятные вещи из внешнего мира. Связь аутизма и обсессивности ясна.
Кроме того, в отличие от сложностей с кормлением аутичных младенцев, про младенцев со склонностью к шизофрении почти всегда говорят, что они едят жадно, неограниченно. Матери говорят что-нибудь вроде: «Как будто он не мог наесться», «Он не хотел, чтобы кормление заканчивалось». В этом отличие от обильного кормления нормального здорового младенца, который обычно ест, заканчивает, отрыгивает и чаще всего засыпает.
Позвольте мне провести различие между способами защиты, которые характерны и уникальны для явно аутичного ребёнка. Дети шизофренического типа используют готовую форму защиты: они обёрнуты вокруг тел других людей, которые поддерживают их, и, таким образом, они чрезмерно зависят от других людей. И наоборот, аутичные дети сами производят своё защитное покрытие: они обёрнуты в свои собственные твёрдые телесные ощущения. Я называю это самосозданной инкапсуляцией. В отличие от детей шизофренического типа, аутичные дети чрезмерно самодостаточны и игнорируют свою зависимость от других.
Франсис Тастин
«Что есть аутизм, а что - нет»
#ФрэнсисТастин
Другой шизофренический способ поиска убежища — иллюзия внедрения и входа в материнское тело или тело других людей. Бион показал нам, что это — преувеличение нормального процесса, который Мелани Кляйн назвала проективной идентификацией. Этот процесс, по-видимому, возникает из врождённой способности к эмпатии. (У детей шизофренического типа эмпатии слишком много; у аутичных детей — слишком мало. Дети шизофренического типа слишком открыты; аутичные дети слишком закрыты.) Мельтцер назвал это интрузивной идентификацией. Она даёт детям шизофренического типа неустойчивое чувство идентичности, но оно зависит от чувства идентичности других людей. Я называю их спутанными детьми, потому что их собственное чувство идентичности и их осознание чувства идентичности других людей запутано и перемешано. Однако, поскольку некоторое чувство отдельности всё же есть, возможно некоторое запутанное психологическое развитие, даже если оно нерегулируемо, странно и нарушено.
Это — разительное отличие от закрытого аутичного ребёнка, у которого психологическое развитие почти полностью остановилось, хотя и есть некоторые аутичные дети, у которых когнитивное развитие может идти по узкой линии обсессивного интереса к одной теме, например к паукам или жукам, о которых ребёнок соберёт огромное количество информации. Такие дети очень настойчивы. Это исключает неприятные вещи из внешнего мира. Связь аутизма и обсессивности ясна.
Кроме того, в отличие от сложностей с кормлением аутичных младенцев, про младенцев со склонностью к шизофрении почти всегда говорят, что они едят жадно, неограниченно. Матери говорят что-нибудь вроде: «Как будто он не мог наесться», «Он не хотел, чтобы кормление заканчивалось». В этом отличие от обильного кормления нормального здорового младенца, который обычно ест, заканчивает, отрыгивает и чаще всего засыпает.
Позвольте мне провести различие между способами защиты, которые характерны и уникальны для явно аутичного ребёнка. Дети шизофренического типа используют готовую форму защиты: они обёрнуты вокруг тел других людей, которые поддерживают их, и, таким образом, они чрезмерно зависят от других людей. И наоборот, аутичные дети сами производят своё защитное покрытие: они обёрнуты в свои собственные твёрдые телесные ощущения. Я называю это самосозданной инкапсуляцией. В отличие от детей шизофренического типа, аутичные дети чрезмерно самодостаточны и игнорируют свою зависимость от других.
Франсис Тастин
«Что есть аутизм, а что - нет»
#ФрэнсисТастин
❤19🔥2
Когда-то люди отправляли друг другу письма по почте, зная, что письмо дойдёт до любимого человека только через несколько дней и нужно приготовиться к ожиданию. Сейчас, при наличии мобильных телефонов, это уже не так: всё происходит мгновенно. Кроме того, современное общество предоставляет нам массу возможностей для создания антиобъектов или альтернативных объектов, временно заменяющих основной и тем самым избавляющих от страданий, связанных с его отсутствием; таким образом возникают ситуации, которые я называю «катамаранными» или «тримаранными» (парусники с двумя или тремя корпусами), в которых человек находится одной ногой здесь, другой там, распределяя внимание и балансируя между несколькими отношениями одновременно, только чтобы не страдать.
Стефано Болоньини
Лука Николи
«Фрейд и меняющийся мир»
#СтефаноБолоньини
#ЛукаНиколи
❤8🤔3
После нескольких лет анализа в один прекрасный день Нандо рассказывает мне о чем-то, а я чувствую, что начинаю проваливаться в состояние дремоты, от которой пробуждаюсь позже, вдруг понимая, что я пропустил часть того, что он мне говорил.
Я пытаюсь вступить в диалог, используя что-то, что я слышал до этого, но Нандо, кажется, не находит это убедительным. Вдруг он говорит: «Я почувствовал, что ваше дыхание стало размеренным, даже слишком размеренным». Я не знаю, как поступить: дело в том, что я просто заснул. В этот момент я говорю Нандо, что, возможно, ему было страшно из-за моего отсутствия и моей неспособности вспомнить важные события, над которыми мы работали, и ухватить нити всех главных тем последнего периода работы. Нандо кажется мне отсутствующим.
После сессии я чувствую себя несчастным. Мне кажется, я был нечестен. В то же время я понимаю, что заснул так, как будто мне сделали инъекцию тиопентала, пентотала, чтобы справиться с чем-то болезненным, — это было спасательным средством перед угрозой чрезмерного напряжения.
И затем я проделал то же самое, дав избыточную интерпретацию, которая заставила Нандо отстраниться.
Я говорю себе: «Возможно, реальная проблема не в негативном качестве эмоций (ревность, гнев, зависть), а в их интенсивности».
На следующий день Нандо разговаривает неохотно. Он говорит, что на вчерашней сессии ему в голову пришел образ, который измучил его. Ему привиделся мужчина с выставленными напоказ гениталиями, эксгибиционист, от которого он пытался уйти. Это понятно, говорю я ему, так как вчера именно это и произошло. Я вел себя чрезмерно во второй половине сессии: произнося все те слова, что я ему сказал, я был эксгибиционистом. И добавляю, что, действительно, в начале сессии я был немного сонливым и на короткое время отключился, как будто мне сделали инъекцию тиопентала. Возможно, то же самое произошло и с ним, когда я зашел слишком далеко в своих словах: он отстранился. Несомненно, это был избыток эмоций, который послужил причиной того, что мы оба отдалились друг от друга.
Нандо чувствует облегчение. Он говорит, что в момент, когда он ощутил меня как отсутствующего на прошлой сессии, он рассказывал мне об интенсивной эмоции, которую он испытал, когда снова встретился со своей бывшей девушкой (анализ прерывался на неделю). Он почти убежал, он покраснел… Это та часть, которую я не услышал. Сцена разворачивалась на катке.
Я интересуюсь: «Почему вы не спросили меня, не заснул ли я, когда мое дыхание стало размеренным?» Нандо отвечает, что переживал, что он был скучным и именно поэтому я стал таким отстраненным. Я замечаю, что это звучит так, как будто его жена заснула рядом с ним и, вместо того чтобы разозлиться, он сказал: «Должно быть, я совсем неинтересный». На протяжении оставшегося времени сессии мы говорим открыто и прямо о том, что произошло с ним и со мной перед лицом сильных эмоций, когда лед, казалось, растаял.
На следующий день Нандо рассказывает два сна. В первом он испытал полную изоляцию, во втором он был с очень привлекательной женщиной-врачом, говорившей с ним в откровенной и искренней манере. Он мельком увидел ее красные трусики, она уложила его на кушетку и провела соответствующий осмотр.
Красное нижнее белье в том числе напомнило ему о Красном Кресте. Потом врач подошла к нему и сделала ему очень хороший массаж.
А. Ферро
«Избегание эмоций, проживание эмоций»
#АнтониноФерро
Я пытаюсь вступить в диалог, используя что-то, что я слышал до этого, но Нандо, кажется, не находит это убедительным. Вдруг он говорит: «Я почувствовал, что ваше дыхание стало размеренным, даже слишком размеренным». Я не знаю, как поступить: дело в том, что я просто заснул. В этот момент я говорю Нандо, что, возможно, ему было страшно из-за моего отсутствия и моей неспособности вспомнить важные события, над которыми мы работали, и ухватить нити всех главных тем последнего периода работы. Нандо кажется мне отсутствующим.
После сессии я чувствую себя несчастным. Мне кажется, я был нечестен. В то же время я понимаю, что заснул так, как будто мне сделали инъекцию тиопентала, пентотала, чтобы справиться с чем-то болезненным, — это было спасательным средством перед угрозой чрезмерного напряжения.
И затем я проделал то же самое, дав избыточную интерпретацию, которая заставила Нандо отстраниться.
Я говорю себе: «Возможно, реальная проблема не в негативном качестве эмоций (ревность, гнев, зависть), а в их интенсивности».
На следующий день Нандо разговаривает неохотно. Он говорит, что на вчерашней сессии ему в голову пришел образ, который измучил его. Ему привиделся мужчина с выставленными напоказ гениталиями, эксгибиционист, от которого он пытался уйти. Это понятно, говорю я ему, так как вчера именно это и произошло. Я вел себя чрезмерно во второй половине сессии: произнося все те слова, что я ему сказал, я был эксгибиционистом. И добавляю, что, действительно, в начале сессии я был немного сонливым и на короткое время отключился, как будто мне сделали инъекцию тиопентала. Возможно, то же самое произошло и с ним, когда я зашел слишком далеко в своих словах: он отстранился. Несомненно, это был избыток эмоций, который послужил причиной того, что мы оба отдалились друг от друга.
Нандо чувствует облегчение. Он говорит, что в момент, когда он ощутил меня как отсутствующего на прошлой сессии, он рассказывал мне об интенсивной эмоции, которую он испытал, когда снова встретился со своей бывшей девушкой (анализ прерывался на неделю). Он почти убежал, он покраснел… Это та часть, которую я не услышал. Сцена разворачивалась на катке.
Я интересуюсь: «Почему вы не спросили меня, не заснул ли я, когда мое дыхание стало размеренным?» Нандо отвечает, что переживал, что он был скучным и именно поэтому я стал таким отстраненным. Я замечаю, что это звучит так, как будто его жена заснула рядом с ним и, вместо того чтобы разозлиться, он сказал: «Должно быть, я совсем неинтересный». На протяжении оставшегося времени сессии мы говорим открыто и прямо о том, что произошло с ним и со мной перед лицом сильных эмоций, когда лед, казалось, растаял.
На следующий день Нандо рассказывает два сна. В первом он испытал полную изоляцию, во втором он был с очень привлекательной женщиной-врачом, говорившей с ним в откровенной и искренней манере. Он мельком увидел ее красные трусики, она уложила его на кушетку и провела соответствующий осмотр.
Красное нижнее белье в том числе напомнило ему о Красном Кресте. Потом врач подошла к нему и сделала ему очень хороший массаж.
А. Ферро
«Избегание эмоций, проживание эмоций»
#АнтониноФерро
❤9
Мисс А.
Восемнадцатилетняя первокурсница колледжа была направлена ко мне с предположительным диагнозом: пограничная личностная организация и тяжёлая невротическая депрессия. Мисс А. не справлялась с учёбой, избегала социальных контактов и периодически то замыкалась в себе в депрессивном состоянии, то непрерывно вступала в яростные споры с друзьями и домашними. У неё были как гомосексуальные, так и гетеросексуальные отношения, и доктору, направившему её ко мне, мисс А. показалась чрезмерно отчуждённой и холодной.
Главной причиной обращения были тяжёлый кризис социального общения в колледже и неуспеваемость при высоком уровне интеллекта. При углублении в её проблемы выяснилось, что мисс А. всегда страдала от сексуальной скованности, что проявлялось в виде интенсивного чувства вины по поводу сексуальности и в сопровождающих мастурбацию фантазиях о том, что её унижают, избивают и порабощают сильные мужчины с садистическими чертами. Хотя она влюблялась в мужчин, половой акт всегда вызывал у неё отвращение. Она чувствовала, что боится женщин, поскольку не может соперничать с ними, и пыталась занять подчинённое положение по отношению к некоторым властным женщинам. У неё были гомосексуальные связи с некоторыми подругами, но она не испытывала от этого сексуального удовольствия.
При поступлении в колледж ей казалось, что старательность в работе и учёбе помогут ей установить профессиональную идентичность, так что не надо будет вступать в сексуальные отношения с мужчинами или соревноваться с другими женщинами за мужчин. В колледже она ощутила, что все пути к сексуальной близости для неё закрыты, и растущее отчаяние перед этой неразрешимой проблемой в сочетании с усиливающейся виной за участие в «запрещённых» сексуальных действиях привели к депрессии, ставшей настолько сильной, что это уже серьёзно мешало ей учиться.
Мисс А. могла дать точные и живые описания значимых для неё людей и своих взаимоотношений с ними. У неё был цельный образ Я вопреки — или благодаря — сильному вытеснению; в данном случае можно было увидеть типичную картину истерически-мазохистической личностной структуры. Мисс А. имела определённые ценности и идеалы, её по-настоящему интересовали некоторые темы в культурной и политической областях. Она на удивление хорошо общалась в таких межличностных ситуациях, когда большая разница в возрасте снижала давление потенциальных сексуальных взаимоотношений.
Работая добровольцем в сфере социальной помощи, где она была самой молодой из участников, несколько месяцев она функционировала прекрасно, живя «как монахиня». Цельная концепция Я и других в данном случае позволяла исключить диффузную идентичность; хаотичная сексуальная жизнь имеет отношение к стоящей за ней сексуальной скованности по отношению к мужчинам и желанию подчиняться женщинам, вызванному виной. Мисс А. могла устанавливать глубокие объектные отношения в тех случаях, когда туда не примешивались сексуальные конфликты, у неё было ярко садистичное и жёсткое, но вполне интегрированное Супер-Эго.
Заключительный диагноз был: истерическая личность с мазохистическими чертами, фригидность и тяжёлая невротическая депрессия. Состояние мисс А. улучшилось после кратковременной психоаналитически ориентированной терапии, она смогла намного успешнее заниматься в колледже и участвовать в социальной жизни. Позднее её направили на психоанализ, чтобы там работать с более глубокими проблемами характера.
О. Кернберг
«Тяжелые личностные расстройства»
#ОттоКернберг
#КлиническаяИллюстрация
Восемнадцатилетняя первокурсница колледжа была направлена ко мне с предположительным диагнозом: пограничная личностная организация и тяжёлая невротическая депрессия. Мисс А. не справлялась с учёбой, избегала социальных контактов и периодически то замыкалась в себе в депрессивном состоянии, то непрерывно вступала в яростные споры с друзьями и домашними. У неё были как гомосексуальные, так и гетеросексуальные отношения, и доктору, направившему её ко мне, мисс А. показалась чрезмерно отчуждённой и холодной.
Главной причиной обращения были тяжёлый кризис социального общения в колледже и неуспеваемость при высоком уровне интеллекта. При углублении в её проблемы выяснилось, что мисс А. всегда страдала от сексуальной скованности, что проявлялось в виде интенсивного чувства вины по поводу сексуальности и в сопровождающих мастурбацию фантазиях о том, что её унижают, избивают и порабощают сильные мужчины с садистическими чертами. Хотя она влюблялась в мужчин, половой акт всегда вызывал у неё отвращение. Она чувствовала, что боится женщин, поскольку не может соперничать с ними, и пыталась занять подчинённое положение по отношению к некоторым властным женщинам. У неё были гомосексуальные связи с некоторыми подругами, но она не испытывала от этого сексуального удовольствия.
При поступлении в колледж ей казалось, что старательность в работе и учёбе помогут ей установить профессиональную идентичность, так что не надо будет вступать в сексуальные отношения с мужчинами или соревноваться с другими женщинами за мужчин. В колледже она ощутила, что все пути к сексуальной близости для неё закрыты, и растущее отчаяние перед этой неразрешимой проблемой в сочетании с усиливающейся виной за участие в «запрещённых» сексуальных действиях привели к депрессии, ставшей настолько сильной, что это уже серьёзно мешало ей учиться.
Мисс А. могла дать точные и живые описания значимых для неё людей и своих взаимоотношений с ними. У неё был цельный образ Я вопреки — или благодаря — сильному вытеснению; в данном случае можно было увидеть типичную картину истерически-мазохистической личностной структуры. Мисс А. имела определённые ценности и идеалы, её по-настоящему интересовали некоторые темы в культурной и политической областях. Она на удивление хорошо общалась в таких межличностных ситуациях, когда большая разница в возрасте снижала давление потенциальных сексуальных взаимоотношений.
Работая добровольцем в сфере социальной помощи, где она была самой молодой из участников, несколько месяцев она функционировала прекрасно, живя «как монахиня». Цельная концепция Я и других в данном случае позволяла исключить диффузную идентичность; хаотичная сексуальная жизнь имеет отношение к стоящей за ней сексуальной скованности по отношению к мужчинам и желанию подчиняться женщинам, вызванному виной. Мисс А. могла устанавливать глубокие объектные отношения в тех случаях, когда туда не примешивались сексуальные конфликты, у неё было ярко садистичное и жёсткое, но вполне интегрированное Супер-Эго.
Заключительный диагноз был: истерическая личность с мазохистическими чертами, фригидность и тяжёлая невротическая депрессия. Состояние мисс А. улучшилось после кратковременной психоаналитически ориентированной терапии, она смогла намного успешнее заниматься в колледже и участвовать в социальной жизни. Позднее её направили на психоанализ, чтобы там работать с более глубокими проблемами характера.
О. Кернберг
«Тяжелые личностные расстройства»
#ОттоКернберг
#КлиническаяИллюстрация
❤5👀1
When a patient goes into analysis, he, so to speak, loses his own mind.
Когда пациент вступает в анализ, он, образно говоря, утрачивает собственный ум.
Antonino Ferro
Giuseppe Civitarese
«The Analytic Field and Its Transformations»
#АнтониноФерро
#ДжузеппеЧивитарезе
❤9🔥4
Есть особая помеха для контрпереноса, вносимая пациентами, которые в младенчестве были подвержены интенсивным родительским проекциям. Я приведу пример со второй сессии с одной пациенткой — небольшая иллюстрация того, что я имею в виду.
На первой встрече пациентка рассказывала о том, что давало ей повод чувствовать, что она была большим разочарованием для родителей и для самой себя. На следующей встрече она казалась крайне подавленной, говорила еле различимым голосом и добрую часть сеанса продолжала описывать, как ужасно она себя чувствует. Она была подавлена, чувствовала себя безжизненной и совершенно бессильной, у нее ужасно болела голова, возможно, в связи с начинающейся менструацией.
Сеанс шел, и я почувствовала себя чрезмерно захваченной им. Я размышляла, не сделала ли я что-то не так в прошлый раз. Я чувствовала беспомощность и жаждала понять пациентку. В ответ на мой вопрос пациентка сказала, что у нее обычно не бывает головных болей во время менструации, но этот симптом был у ее матери. Я понимала, что здесь пациентка отождествляется с матерью, но почему-то это понимание не помогало, и я чувствовала, что не имеет смысла интерпретировать ей это.
Более озадачена я была чрезмерностью собственных переживаний, и до меня медленно дошло, что я была разочарованием одновременно и для нее, и для себя. Я была в положении беспомощного и сбитого с толку ребенка, отягощенного проекциями, исходящими от подавленной матери, — и это была такая интерпретация, которая целила в точку и повлекла изменение ситуации.
Позднее пациентка рассказала, что у нее был безукоризненный слух, но, несмотря на достаточную подготовку, поддержку и несомненные способности для того, чтобы стать солисткой, она никогда не могла сделать этого и ограничивалась аккомпанированием. Когда она была ребенком, ее мать пела, а она обычно подыгрывала ей на фортепьяно. Мне показалось, что эта пациентка выработала безукоризненный слух к материнской депрессии и нашла способ временами приближаться к ней, но только в качестве аккомпаниаторши.
Также я осознала, что мое необоснованное беспокойство на втором сеансе из-за того, что я не могу вполне понять пациентку, появилось потому, что каким-то образом она с самого начала ухитрилась дать мне почувствовать, что теперь я должна быть ребенком с безупречным слухом. Я еще вернусь к ситуации с безупречным слухом. Ее можно сравнить и противопоставить куда более грубой, и все-таки похожей ситуации.
Упомянутая ранее пациентка, жаловавшаяся на неприятие, была особенно горазда на нарушение моей способности к работе. Переживание близости с ней было переживанием почти беспрерывного дискомфорта или страдания. Она пробуждала тревогу, замешательство, гнев, раздражение; случаи, в которых мне доводилось чуть больше расслабиться, были опасны. Я немедленно и неожиданно подвергалась нападению тем или иным способом. Поток ее обвинений был непрестанен.
Эта пациентка — ребенок родителей, ненавидевших друг друга на момент ее рождения. Насколько я смогла восстановить, с младенчества мать заполняла ее непомерной тревогой и производными материнской ненависти к отцу. С другой стороны, почти психотический отец заполнял ее одновременно агрессивными обвинениями и грубой сексуальностью. Она описывала, как, когда она повзрослела и ее родители развелись, отец обрушивал на нее жалобы и обвинения по поводу матери, а когда она оставалась с матерью, та при случае привязывала ее к креслу и заставляла выслушивать неистовые нападки на отца.
Эта более поздняя ситуация, вероятно, воспроизвела то, что исходно было неречевым переживанием грубых проекций от обоих родителей. Возможно, именно эти переживания она пыталась передать мне в контрпереносе — и зачастую с успехом. Часто с ней я чувствовала себя привязанной к креслу и вынужденной выслушивать излияния неистовых обвинений к третьему лицу. Я чувствовала себя под нападением; я не желала слышать их и не могла защититься от них.
Продолжение в комментариях ⏭️
Х. Сигал
«Контрперенос»
#ХаннаСигал
На первой встрече пациентка рассказывала о том, что давало ей повод чувствовать, что она была большим разочарованием для родителей и для самой себя. На следующей встрече она казалась крайне подавленной, говорила еле различимым голосом и добрую часть сеанса продолжала описывать, как ужасно она себя чувствует. Она была подавлена, чувствовала себя безжизненной и совершенно бессильной, у нее ужасно болела голова, возможно, в связи с начинающейся менструацией.
Сеанс шел, и я почувствовала себя чрезмерно захваченной им. Я размышляла, не сделала ли я что-то не так в прошлый раз. Я чувствовала беспомощность и жаждала понять пациентку. В ответ на мой вопрос пациентка сказала, что у нее обычно не бывает головных болей во время менструации, но этот симптом был у ее матери. Я понимала, что здесь пациентка отождествляется с матерью, но почему-то это понимание не помогало, и я чувствовала, что не имеет смысла интерпретировать ей это.
Более озадачена я была чрезмерностью собственных переживаний, и до меня медленно дошло, что я была разочарованием одновременно и для нее, и для себя. Я была в положении беспомощного и сбитого с толку ребенка, отягощенного проекциями, исходящими от подавленной матери, — и это была такая интерпретация, которая целила в точку и повлекла изменение ситуации.
Позднее пациентка рассказала, что у нее был безукоризненный слух, но, несмотря на достаточную подготовку, поддержку и несомненные способности для того, чтобы стать солисткой, она никогда не могла сделать этого и ограничивалась аккомпанированием. Когда она была ребенком, ее мать пела, а она обычно подыгрывала ей на фортепьяно. Мне показалось, что эта пациентка выработала безукоризненный слух к материнской депрессии и нашла способ временами приближаться к ней, но только в качестве аккомпаниаторши.
Также я осознала, что мое необоснованное беспокойство на втором сеансе из-за того, что я не могу вполне понять пациентку, появилось потому, что каким-то образом она с самого начала ухитрилась дать мне почувствовать, что теперь я должна быть ребенком с безупречным слухом. Я еще вернусь к ситуации с безупречным слухом. Ее можно сравнить и противопоставить куда более грубой, и все-таки похожей ситуации.
Упомянутая ранее пациентка, жаловавшаяся на неприятие, была особенно горазда на нарушение моей способности к работе. Переживание близости с ней было переживанием почти беспрерывного дискомфорта или страдания. Она пробуждала тревогу, замешательство, гнев, раздражение; случаи, в которых мне доводилось чуть больше расслабиться, были опасны. Я немедленно и неожиданно подвергалась нападению тем или иным способом. Поток ее обвинений был непрестанен.
Эта пациентка — ребенок родителей, ненавидевших друг друга на момент ее рождения. Насколько я смогла восстановить, с младенчества мать заполняла ее непомерной тревогой и производными материнской ненависти к отцу. С другой стороны, почти психотический отец заполнял ее одновременно агрессивными обвинениями и грубой сексуальностью. Она описывала, как, когда она повзрослела и ее родители развелись, отец обрушивал на нее жалобы и обвинения по поводу матери, а когда она оставалась с матерью, та при случае привязывала ее к креслу и заставляла выслушивать неистовые нападки на отца.
Эта более поздняя ситуация, вероятно, воспроизвела то, что исходно было неречевым переживанием грубых проекций от обоих родителей. Возможно, именно эти переживания она пыталась передать мне в контрпереносе — и зачастую с успехом. Часто с ней я чувствовала себя привязанной к креслу и вынужденной выслушивать излияния неистовых обвинений к третьему лицу. Я чувствовала себя под нападением; я не желала слышать их и не могла защититься от них.
Продолжение в комментариях ⏭️
Х. Сигал
«Контрперенос»
#ХаннаСигал
❤15🔥3
Когда хороший опыт доминирует над плохим, эго приобретает веру в преобладание идеального объекта над преследующим объектом, а также в преобладание его собственного инстинкта жизни над инстинктом смерти.
Х. Сигал
Цитирует: Т. Огден
«Матрица психики»
#ХаннаСигал
#ТомасОгден
❤18
Ребенок шести лет сидит дома, перед ним заданные на дом уроки, но он их не выполняет. Он кусает ручку для пера и демонстрирует ту заключительную стадию лени, в которой скука перешла в хандру. «Не хочу делать глупые уроки», — кричит он сладким сопрано. «Хочу пойти гулять в парк! Больше всего я хотел бы съесть все пирожные в мире или потянуть за хвост кота, или выдернуть все перья из попугая! Я хотел бы всех отругать! Больше всего я хотел бы поставить маму в угол!»
Тут открывается дверь. На сцене все представлено очень большим — чтобы подчеркнуть, что ребенок маленький, — поэтому у матери мы видим только ее юбку, передник и руку. Палец указывает, а голос нежно спрашивает, сделал ли ребенок уроки. Он непослушно ерзает на стуле и показывает язык матери. Она уходит. Все, что мы слышим, — это шуршание ее юбок и слова: «Будешь есть черствый хлеб и пить чай без сахара!»
Это приводит ребенка в ярость. Он вскакивает, барабанит в дверь, смахивает со стола заварочный чайник и кружку, так что они разлетаются на мелкие кусочки. Он взбирается на подоконник, открывает клетку и пытается ткнуть белку ручкой. Белка исчезает в открытом окне. Ребенок спрыгивает с подоконника и хватает кота. Мальчик пронзительно кричит, берет щипцы, неистово мешает горящие угли через открытую решетку камина, швыряет и пинает чайник. Облако пепла и дыма рассеивается. Он размахивает щипцами подобно мечу и начинает ими срывать обои. Затем открывает футляр с дедушкиными часами и вырывает медный маятник. Он проливает чернила на стол. Тетради и другие книги оказываются в воздухе. Ура!
Вещи, с которыми он плохо обращался, оживают. Кресло не дает ему ни сесть, ни лечь. Стол, стул, скамейка и диван внезапно поднимают руки и кричат: «Долой грязное маленькое существо!»
У часов ужасно болит живот, и они начинают отбивать время словно обезумевшие. Заварочный чайник склоняется над чашкой, и они начинают говорить по-китайски. Все внезапно преображается. Ребенок пятится назад к стене и в отчаянии падает, дрожа от страха. Печь обрушивает на мальчика ливень искр. Он скрывается за мебелью. Клочки порванных обоев начинают шевелиться и подниматься, превращаясь в пастушек и овец. Слышится душераздирающий плач пастушьей свирели, дыра на обоях, разделившая изображенных на них Коридона и Амариллис, становится дырой в материи мира.
Однако печальная история заканчивается. Из-под обложки книги, словно из собачьей конуры, вылезает маленький старичок. Его одежда соткана из чисел, а шляпа напоминает число π. Держа в руках линейку и пританцовывая, он, делая небольшие шаги, шумно передвигается по комнате. Он — дух математики и устраивает ребенку экзамен: миллиметр, сантиметр, барометр, триллион, восемь плюс восемь — сорок. Девять в кубе равняется шесть в квадрате. Ребенок падает в обморок.
Еле дыша, он скрывается в парке у дома. Но и там воздух полон ужаса: насекомые, лягушки, стонущие едва слышимыми терциями, раненое дерево, истекающее смолой под продолжительные басы, стрекозы и олеандровые мухи — все они атакуют новичка. Собирается множество сов, кошек и белок. Спор о том, кто первый укусит ребенка, перерастает в рукопашный бой. Укушенная белка падает на землю позади мальчика. Он инстинктивно срывает с себя шарф и перевязывает лапу маленькому существу. Это вызывает огромное удивление у животных, нерешительно столпившихся неподалеку. Ребенок шепчет: «Мама!»
Он возвращается в человеческий мир взаимопомощи, «будучи хорошим». «Это хороший мальчик, очень воспитанный мальчик», — серьезно поют животные, легко маршируя, покидая сцену. Таков финал оперы. Некоторые из них не сдерживаются и зовут: «Мама!»
Сейчас я более подробно рассмотрю детали, в которых выражается удовольствие ребенка от разрушения. Мне кажется, что они отображают раннюю инфантильную ситуацию, которую я описала в своих последних работах как имеющую фундаментальное значение и при неврозе, и при нормальном развитии мальчиков. Я имею в виду атаку на тело матери и находящийся в нем пенис отца. Белка в клетке и вырванный из часов маятник являются явными символами пениса в теле матери.
Тут открывается дверь. На сцене все представлено очень большим — чтобы подчеркнуть, что ребенок маленький, — поэтому у матери мы видим только ее юбку, передник и руку. Палец указывает, а голос нежно спрашивает, сделал ли ребенок уроки. Он непослушно ерзает на стуле и показывает язык матери. Она уходит. Все, что мы слышим, — это шуршание ее юбок и слова: «Будешь есть черствый хлеб и пить чай без сахара!»
Это приводит ребенка в ярость. Он вскакивает, барабанит в дверь, смахивает со стола заварочный чайник и кружку, так что они разлетаются на мелкие кусочки. Он взбирается на подоконник, открывает клетку и пытается ткнуть белку ручкой. Белка исчезает в открытом окне. Ребенок спрыгивает с подоконника и хватает кота. Мальчик пронзительно кричит, берет щипцы, неистово мешает горящие угли через открытую решетку камина, швыряет и пинает чайник. Облако пепла и дыма рассеивается. Он размахивает щипцами подобно мечу и начинает ими срывать обои. Затем открывает футляр с дедушкиными часами и вырывает медный маятник. Он проливает чернила на стол. Тетради и другие книги оказываются в воздухе. Ура!
Вещи, с которыми он плохо обращался, оживают. Кресло не дает ему ни сесть, ни лечь. Стол, стул, скамейка и диван внезапно поднимают руки и кричат: «Долой грязное маленькое существо!»
У часов ужасно болит живот, и они начинают отбивать время словно обезумевшие. Заварочный чайник склоняется над чашкой, и они начинают говорить по-китайски. Все внезапно преображается. Ребенок пятится назад к стене и в отчаянии падает, дрожа от страха. Печь обрушивает на мальчика ливень искр. Он скрывается за мебелью. Клочки порванных обоев начинают шевелиться и подниматься, превращаясь в пастушек и овец. Слышится душераздирающий плач пастушьей свирели, дыра на обоях, разделившая изображенных на них Коридона и Амариллис, становится дырой в материи мира.
Однако печальная история заканчивается. Из-под обложки книги, словно из собачьей конуры, вылезает маленький старичок. Его одежда соткана из чисел, а шляпа напоминает число π. Держа в руках линейку и пританцовывая, он, делая небольшие шаги, шумно передвигается по комнате. Он — дух математики и устраивает ребенку экзамен: миллиметр, сантиметр, барометр, триллион, восемь плюс восемь — сорок. Девять в кубе равняется шесть в квадрате. Ребенок падает в обморок.
Еле дыша, он скрывается в парке у дома. Но и там воздух полон ужаса: насекомые, лягушки, стонущие едва слышимыми терциями, раненое дерево, истекающее смолой под продолжительные басы, стрекозы и олеандровые мухи — все они атакуют новичка. Собирается множество сов, кошек и белок. Спор о том, кто первый укусит ребенка, перерастает в рукопашный бой. Укушенная белка падает на землю позади мальчика. Он инстинктивно срывает с себя шарф и перевязывает лапу маленькому существу. Это вызывает огромное удивление у животных, нерешительно столпившихся неподалеку. Ребенок шепчет: «Мама!»
Он возвращается в человеческий мир взаимопомощи, «будучи хорошим». «Это хороший мальчик, очень воспитанный мальчик», — серьезно поют животные, легко маршируя, покидая сцену. Таков финал оперы. Некоторые из них не сдерживаются и зовут: «Мама!»
Сейчас я более подробно рассмотрю детали, в которых выражается удовольствие ребенка от разрушения. Мне кажется, что они отображают раннюю инфантильную ситуацию, которую я описала в своих последних работах как имеющую фундаментальное значение и при неврозе, и при нормальном развитии мальчиков. Я имею в виду атаку на тело матери и находящийся в нем пенис отца. Белка в клетке и вырванный из часов маятник являются явными символами пениса в теле матери.
❤6👍1
О том, что это именно пенис отца и что он совершает коитус с матерью, говорит дыра в обоях, «разделившая Коридона и Амариллис», о которой было сказано, что для мальчика она стала «дырой в материи мира».
Теперь какое оружие использует мальчик, атакуя своих объединенных родителей? Разлитые на столе чернила, пустой чайник, из которого вырывается облако пепла и дыма, представляют собой оружие, которым располагают очень маленькие дети, в частности пачканье экскрементами. Разбивание вещей вдребезги, их разрывание, использование щипцов в качестве меча — вот другое оружие первичного садизма ребенка, включающего в себя зубы, ногти, мускулы и так далее.
М. Кляйн
«Ситуации инфантильной тревоги»
#МеланиКляйн
Теперь какое оружие использует мальчик, атакуя своих объединенных родителей? Разлитые на столе чернила, пустой чайник, из которого вырывается облако пепла и дыма, представляют собой оружие, которым располагают очень маленькие дети, в частности пачканье экскрементами. Разбивание вещей вдребезги, их разрывание, использование щипцов в качестве меча — вот другое оружие первичного садизма ребенка, включающего в себя зубы, ногти, мускулы и так далее.
М. Кляйн
«Ситуации инфантильной тревоги»
#МеланиКляйн
❤5👍2🔥2
I consider (a) that the negotiation of Kleinian thought and technique is essential in training; and (b) that one needs to recover from this approach, especially as regards the constant decoding of unconscious fantasies and the risk of ‘simultaneous translation’ of what a patient says.
Я считаю:
(a) что освоение кляйнианской теории и техники является необходимым элементом обучения;
и (b) что от этого подхода затем необходимо «выздоравливать», особенно в отношении постоянного декодирования бессознательных фантазий и риска «синхронного перевода» того, что говорит пациент.
А. Ferro
«Ferro’s Kleinian development»
#АнтониноФерро
#КляйнианскийПсихоанализ
❤4🔥4
Пациент пришёл на сессию вовремя, и я попросил, чтобы его проводили ко мне. Он находился у меня в анализе уже несколько лет, в течение которых нами была проделана огромная работа. Пациент зашёл без лишних церемоний, что меня не удивило, хотя, как правило, такое поведение было ему не свойственно. Войдя в комнату, он быстро взглянул на меня; этот откровенный взгляд появился в последние шесть месяцев и всё ещё оставался чем-то необычным. Я закрываю дверь, он проходит к кушетке, лицом к подушке и моему креслу, стоит сгорбившись, на согнутых ногах, голова наклонена в сторону кресла, без движений до тех пор, пока я не прохожу мимо, намереваясь сесть в кресло.
Казалось, что его движения полностью зависели от моих, и моё намерение присесть в кресло словно отпустило в нём какую-то пружину. Я начинаю садиться, а он поворачивается влево, медленно, чётко, словно боясь что-то пролить или сломать, если совершит слишком стремительное движение. Я сел в кресло, он перестал поворачиваться, как будто мы две части одной заводной игрушки.
Пациент замер спиной ко мне, его взгляд упирается в пол, в угол комнаты справа и напротив по отношению к нему, когда он лежит на кушетке. Секундная пауза, как мне показалось, завершилась подёргиванием головы и плеч пациента, но движение было таким лёгким и быстрым, что я мог и ошибиться. Это было окончанием первой фазы и началом следующей; пациент садится на кушетку и собирается прилечь.
Он медленно отклоняется назад, взгляд на пол в тот же угол, потом вытягивает голову вперёд и падает на кушетку, как будто боясь, что окажется вне поля зрения. Его движения настолько осторожны, словно он боится последствий, если его «поймают с поличным».
Наконец-то он улёгся; ещё пару раз бросил на меня украдкой взгляд и успокоился. Затем он заговорил:
«Я проголодался. Хотя я съел сегодня всего ничего, но не должен быть голодным. Нет, всё бесполезно, — я больше не смогу ничего сделать сегодня».
И замолчал.
До этого момента сессия почти не отличалась от остальных. Не могу точно сказать, когда среди различных форм начала сессий я начал замечать черты, на которые хотел бы обратить внимание в данном случае. Эта модель всегда присутствовала, хотя и скрытая иными особенностями, которые, как мне тогда казалось, необходимо было интерпретировать в первую очередь. Постепенное навязывание и в то же время постоянное повторение модели поведения, которая, когда я её распознал, оказалась привычной и была для этого пациента обыденной. Сейчас я хотел бы обсудить только один момент из общей картины, имеющей отношение к галлюцинациям.
Когда пациент взглянул на меня, он присоединил к себе мою часть — присоединил к своим глазам. Позднее я дал ему интерпретацию мысли, словно его глаза могли что-то из меня высосать. Это что-то было отделено от меня до того, как я сел в кресло, перенесено его глазами и помещено в правый угол комнаты, где он мог следить за этим, пока лежал на кушетке. На это ушла секунда или две. А вздрагивание, о котором я упоминал, стало признаком завершения того действия. Тогда и только тогда начались галлюцинации.
Я не думаю, что всё это открылось мне из поведения пациента в течение нескольких сессий. Оно проявлялось на протяжении лет и в итоге стало для меня понятным, а пациент со временем подтвердил, что может посредством своих органов осязания как извлекать, так и принимать.
Хотел бы отметить это как первый шаг в распознании галлюцинаций: если пациент говорит, что видит какой-то объект, это может означать, что посредством чувств им был воспринят какой-то внешний объект или же — что он своими глазами извлекает какой-то объект. Если он говорит, что слышит что-то, это может означать, что он испускает звук — и это не то же самое, что издавать звук. Если он говорит, что чувствует что-то, это может означать, что через его кожу выталкивается, выбрасывается какое-то тактильное ощущение.
Далее в комментариях ⏭️
У. Бион
«О галлюцинации»
#УилфредБион
Казалось, что его движения полностью зависели от моих, и моё намерение присесть в кресло словно отпустило в нём какую-то пружину. Я начинаю садиться, а он поворачивается влево, медленно, чётко, словно боясь что-то пролить или сломать, если совершит слишком стремительное движение. Я сел в кресло, он перестал поворачиваться, как будто мы две части одной заводной игрушки.
Пациент замер спиной ко мне, его взгляд упирается в пол, в угол комнаты справа и напротив по отношению к нему, когда он лежит на кушетке. Секундная пауза, как мне показалось, завершилась подёргиванием головы и плеч пациента, но движение было таким лёгким и быстрым, что я мог и ошибиться. Это было окончанием первой фазы и началом следующей; пациент садится на кушетку и собирается прилечь.
Он медленно отклоняется назад, взгляд на пол в тот же угол, потом вытягивает голову вперёд и падает на кушетку, как будто боясь, что окажется вне поля зрения. Его движения настолько осторожны, словно он боится последствий, если его «поймают с поличным».
Наконец-то он улёгся; ещё пару раз бросил на меня украдкой взгляд и успокоился. Затем он заговорил:
«Я проголодался. Хотя я съел сегодня всего ничего, но не должен быть голодным. Нет, всё бесполезно, — я больше не смогу ничего сделать сегодня».
И замолчал.
До этого момента сессия почти не отличалась от остальных. Не могу точно сказать, когда среди различных форм начала сессий я начал замечать черты, на которые хотел бы обратить внимание в данном случае. Эта модель всегда присутствовала, хотя и скрытая иными особенностями, которые, как мне тогда казалось, необходимо было интерпретировать в первую очередь. Постепенное навязывание и в то же время постоянное повторение модели поведения, которая, когда я её распознал, оказалась привычной и была для этого пациента обыденной. Сейчас я хотел бы обсудить только один момент из общей картины, имеющей отношение к галлюцинациям.
Когда пациент взглянул на меня, он присоединил к себе мою часть — присоединил к своим глазам. Позднее я дал ему интерпретацию мысли, словно его глаза могли что-то из меня высосать. Это что-то было отделено от меня до того, как я сел в кресло, перенесено его глазами и помещено в правый угол комнаты, где он мог следить за этим, пока лежал на кушетке. На это ушла секунда или две. А вздрагивание, о котором я упоминал, стало признаком завершения того действия. Тогда и только тогда начались галлюцинации.
Я не думаю, что всё это открылось мне из поведения пациента в течение нескольких сессий. Оно проявлялось на протяжении лет и в итоге стало для меня понятным, а пациент со временем подтвердил, что может посредством своих органов осязания как извлекать, так и принимать.
Хотел бы отметить это как первый шаг в распознании галлюцинаций: если пациент говорит, что видит какой-то объект, это может означать, что посредством чувств им был воспринят какой-то внешний объект или же — что он своими глазами извлекает какой-то объект. Если он говорит, что слышит что-то, это может означать, что он испускает звук — и это не то же самое, что издавать звук. Если он говорит, что чувствует что-то, это может означать, что через его кожу выталкивается, выбрасывается какое-то тактильное ощущение.
Далее в комментариях ⏭️
У. Бион
«О галлюцинации»
#УилфредБион
❤2🔥1
An external manifestation, which in fact, though not by the patient’s intent, affects the environment and incidentally gives the analyst his material.
Внешнее проявление [галлюцинации], которое фактически, хотя и не по намерению пациента, воздействует на окружение и попутно даёт аналитику материал для интерпретаций.
R. W. Bion
«On hallucination»
#УилфредБион
❤1👏1
Центральная роль влечений к жизни и к смерти в психической жизни и их взаимодействие произвели такое глубокое впечатление на Мелани Кляйн, что она утверждала, что младенец должен поддерживать их в отделённом друг от друга и расщеплённом состоянии. Её наблюдения за младенцами и её опыт в новой области детского психоанализа, который она помогла основать, убедили её в том, что эдипов комплекс имеет более раннее происхождение, чем было принято считать. Она, по сути, смогла представить внутренний мир младенца уже полностью сложившимся до возникновения генитально-эдипального внутреннего мира. Этот мир характеризовался фантазматической разработкой объектов, созданных путём проективной идентификации (распространение самости на объект по принципу сходства), тем самым формировались хорошие и плохие внутренние образы внешних объектов. Расщепление, предшественник вытеснения, стало необходимым, как она полагала, для того, чтобы не смешивать эти два класса внутренних объектов.
Расщепление как защита образует фантазию, посредством которой субъект может переживать состояние расщеплённости или же переживать расщепление объекта, с которым он сталкивается. Мотивом для расщепления в первом случае может быть потребность в отделении удовольствия от неудовольствия, боли от комфорта, хорошего от плохого и т. д. Случай расщепления объекта, с другой стороны, связан с готовностью младенца к развитию амбивалентности: появляется потребность в различении качеств, приносящих удовольствие, и боли от фрустрации, вызванной тем же самым объектом. Таким образом, появляется потребность различать два разных существа внутри родительского объекта, и именно эта потребность выживания подстёгивает к первоначальному расщеплению объекта на то, что Кляйн называла «хорошей грудью» и «плохой грудью».
С точки зрения патологии расщепление подразумевает опыт разделения или же самость, переживающую этот опыт. Патологическое расщепление также изменяет восприятие объекта путём неадекватных разделений, раздробления и фрагментации. Расщепление восприятия объекта также ассоциируется с расщеплением самости, которая делится по линиям, сопоставимым с расколом в объекте. Так, младенец может расщепить свой первичный объект на хороший и плохой; эти расщеплённые объекты затем соотносятся с расщеплёнными самостями, которые соответствуют идентификации с соответствующим восприятием объектов. Акт расщепления может быть активным или переживаться как пассивный, и мы можем говорить о макроскопическом и микроскопическом расщеплении. Макроскопическое расщепление относится к таким явлениям, как раздвоение личности, тогда как микроскопическое расщепление — более тонкая вещь и может проявляться в множестве разных форм.
Один из самых распространённых примеров расщепления в ситуации терапии — это расщепление между образом аналитика, интериоризированным пациентом, и самим аналитиком. Когда пациент, который, например, «дал себе волю» на выходных, в понедельник утром приходит на сеанс, обычно есть расщепление между внутренним аналитиком, который был вместе с пациентом все выходные, и реальным аналитиком, которому ещё предстоит услышать, что случилось с пациентом.
Мелани Кляйн обнаружила расщепление, возникающее в качестве защиты, использующей энергию влечения к смерти, и, исходя из этого, разработала идею ранней ментальной жизни, формируемой фантазиями, использующими шизоидные механизмы, которые характеризуются переживанием параноидальной тревоги. Сначала она назвала это шизоидной позицией, а позднее, приняв концепцию Фейрберна, — параноидно-шизоидной позицией. Шизоидные защиты включают в себя не только расщепление, но и проективную идентификацию, идеализацию и магическое всемогущее отрицание; все они используются для того, чтобы защитить младенца от чувства преследования плохими объектами. Шизоидные механизмы, согласно Кляйн, дают младенцу возможность отщепить и проецировать или со всемогуществом овладевать плохими объектами, перенеся их изнутри психики вовне.
Расщепление как защита образует фантазию, посредством которой субъект может переживать состояние расщеплённости или же переживать расщепление объекта, с которым он сталкивается. Мотивом для расщепления в первом случае может быть потребность в отделении удовольствия от неудовольствия, боли от комфорта, хорошего от плохого и т. д. Случай расщепления объекта, с другой стороны, связан с готовностью младенца к развитию амбивалентности: появляется потребность в различении качеств, приносящих удовольствие, и боли от фрустрации, вызванной тем же самым объектом. Таким образом, появляется потребность различать два разных существа внутри родительского объекта, и именно эта потребность выживания подстёгивает к первоначальному расщеплению объекта на то, что Кляйн называла «хорошей грудью» и «плохой грудью».
С точки зрения патологии расщепление подразумевает опыт разделения или же самость, переживающую этот опыт. Патологическое расщепление также изменяет восприятие объекта путём неадекватных разделений, раздробления и фрагментации. Расщепление восприятия объекта также ассоциируется с расщеплением самости, которая делится по линиям, сопоставимым с расколом в объекте. Так, младенец может расщепить свой первичный объект на хороший и плохой; эти расщеплённые объекты затем соотносятся с расщеплёнными самостями, которые соответствуют идентификации с соответствующим восприятием объектов. Акт расщепления может быть активным или переживаться как пассивный, и мы можем говорить о макроскопическом и микроскопическом расщеплении. Макроскопическое расщепление относится к таким явлениям, как раздвоение личности, тогда как микроскопическое расщепление — более тонкая вещь и может проявляться в множестве разных форм.
Один из самых распространённых примеров расщепления в ситуации терапии — это расщепление между образом аналитика, интериоризированным пациентом, и самим аналитиком. Когда пациент, который, например, «дал себе волю» на выходных, в понедельник утром приходит на сеанс, обычно есть расщепление между внутренним аналитиком, который был вместе с пациентом все выходные, и реальным аналитиком, которому ещё предстоит услышать, что случилось с пациентом.
Мелани Кляйн обнаружила расщепление, возникающее в качестве защиты, использующей энергию влечения к смерти, и, исходя из этого, разработала идею ранней ментальной жизни, формируемой фантазиями, использующими шизоидные механизмы, которые характеризуются переживанием параноидальной тревоги. Сначала она назвала это шизоидной позицией, а позднее, приняв концепцию Фейрберна, — параноидно-шизоидной позицией. Шизоидные защиты включают в себя не только расщепление, но и проективную идентификацию, идеализацию и магическое всемогущее отрицание; все они используются для того, чтобы защитить младенца от чувства преследования плохими объектами. Шизоидные механизмы, согласно Кляйн, дают младенцу возможность отщепить и проецировать или со всемогуществом овладевать плохими объектами, перенеся их изнутри психики вовне.
👍2❤1
Поскольку шизоидные механизмы никогда не бывают полностью успешными, младенец испытывает не только проективное освобождение от объекта, но и идентификацию с объектом, на который он спроецировал плохой объект. Это будет легче себе представить, если рассматривать процесс расщепления и проективной идентификации в последовательности:
а) отщепление плохого объекта от сознания (например, голод как плохая грудь), который затем проецируется вовне на внешний объект;
б) интроекция результата этой транзакции, так что объект, на который была произведена проекция, теперь интериоризируется и занимает определённое место во внутреннем мире младенца. Младенец теперь содержит отщеплённую часть себя самого, вложенную в объект. Этот феномен «слоёв», согласно Кляйн, является лучшим примером шизоидного состояния.
Дж. Гротштейн
«Расщепление и проективная идентификация»
#ДжеймсГротштейн
а) отщепление плохого объекта от сознания (например, голод как плохая грудь), который затем проецируется вовне на внешний объект;
б) интроекция результата этой транзакции, так что объект, на который была произведена проекция, теперь интериоризируется и занимает определённое место во внутреннем мире младенца. Младенец теперь содержит отщеплённую часть себя самого, вложенную в объект. Этот феномен «слоёв», согласно Кляйн, является лучшим примером шизоидного состояния.
Дж. Гротштейн
«Расщепление и проективная идентификация»
#ДжеймсГротштейн
👍6❤3
Невозможность коммуникации без фрустрации настолько привычна, что природа фрустрации забывается. Большинство людей считают это преходящим явлением, возникающим относительно редко. В психоаналитической работе проблемы более выраженные, чем обычно, поскольку предмет является новым и его трудности ещё неизвестны; сложности становятся ещё более явными, если сообщаемый материал является довербальным или невербальным.
У. Бион
«Внимание и интерпретация»
#УилфредБион
#ВниманиеИИнтерпретация
❤8🔥2
С самого момента появления аналитического метода, разработанного Мелани Кляйн, центральное место в нём занимала интерпретация переноса. Здесь перенос рассматривался как отражение бессознательных фантазий пациента, и в связи с этим Сигал отмечает, что
Спиллиус, аналитик кляйнианской ориентации, в своём весьма содержательном обзоре клинических статей Мелани Кляйн отмечает те изменения, которые произошли в её методе со времени конца 40-х годов. Она указывает на то, что Кляйн в целом рассматривает перенос как
Однако Спиллиус указывает, что в большинстве работ Кляйн, написанных в 50–60-е годы, выступает тенденция «подчёркивать деструктивность пациента таким образом, что пациент, на наш взгляд, ощущал бы себя кем-то вроде преступника. Другая черта этих работ Кляйн состоит в том, что бессознательные фантазии пациента непосредственно, сразу же интерпретируются пациенту с использованием языка парт-объектов (грудь, сосок, пенис и т. д.)».
Спиллиус отмечает, что в методе интерпретации, применяемом Кляйн, постепенно происходили изменения. С течением времени она отходит от излишнего подчёркивания деструктивных намерений пациента и использования парт-объектного языка, а в интерпретации переноса всё больше начинает преобладать понятие проективной идентификации (введённое Мелани Кляйн в 1946 году). Больший акцент ставится на изживание пациентом в переносе своего прошлого опыта, нежели на размышления и разговоры об этом; всё больше подчёркивается бессознательное давление на аналитика со стороны пациента с задачей последнего заставить аналитика участвовать в его переживаниях. Всё больший интерес она начинает проявлять к роли прошлого в том его аспекте, в котором оно отражается на отношениях пациента и психоаналитика. Спиллиус отмечает, что интерпретации, сформулированные ранее в терминах вербального и поведенческого содержания, рассматриваемого в строго символической форме, «могут показаться сейчас способными нанести ущерб признанию живости тех или иных моментов эмоционального контакта. Такие интерпретации основываются не на восприимчивости аналитика по отношению к пациенту, а на желании психоаналитика обнаружить в материале пациента уже сложившиеся у него представления и концепции».
Кристофер Дэр, Алекс Холдер, Джозеф Сандлер
«Пациент и психоаналитик: основы психоаналитического процесса»
#ПациентИПсихоаналитик
в мире фантазий пациента наиболее важной фигурой является личность психоаналитика. Заявить, что все коммуникации рассматриваются в связи с фантазиями пациента так же, как и с текущей внешней жизнью, равнозначно сказанному, что все коммуникации содержат нечто, относящееся к ситуации переноса. В методе Кляйн интерпретация переноса зачастую занимает более важное место, чем в классической теории.
Спиллиус, аналитик кляйнианской ориентации, в своём весьма содержательном обзоре клинических статей Мелани Кляйн отмечает те изменения, которые произошли в её методе со времени конца 40-х годов. Она указывает на то, что Кляйн в целом рассматривает перенос как
выражение сил, действующих в клинической ситуации, и отношений, существующих во внутреннем мире больного. Этот внутренний мир рассматривается как результат непрерывно длящегося процесса развития, как продукт постоянного взаимодействия между бессознательной фантазией и защитными реакциями, с одной стороны, и опытом, связанным с внешней реальностью, с другой — реальностью как прошлого, так и настоящего. Акцент Мелани Кляйн и её последователей на извращённом характере переноса является результатом того, что Кляйн использовала понятие бессознательной фантазии, постигаемой в качестве основы всякой мысли — как рациональной, так и иррациональной. Она не выделяла особую категорию мыслей и чувств, относящихся к рациональному началу и, соответственно, не требующих анализа, с одной стороны, и другую категорию — иррациональных мыслей и чувств, соответственно неадекватных, отражающих перенос и требующих аналитического вмешательства.
Однако Спиллиус указывает, что в большинстве работ Кляйн, написанных в 50–60-е годы, выступает тенденция «подчёркивать деструктивность пациента таким образом, что пациент, на наш взгляд, ощущал бы себя кем-то вроде преступника. Другая черта этих работ Кляйн состоит в том, что бессознательные фантазии пациента непосредственно, сразу же интерпретируются пациенту с использованием языка парт-объектов (грудь, сосок, пенис и т. д.)».
Спиллиус отмечает, что в методе интерпретации, применяемом Кляйн, постепенно происходили изменения. С течением времени она отходит от излишнего подчёркивания деструктивных намерений пациента и использования парт-объектного языка, а в интерпретации переноса всё больше начинает преобладать понятие проективной идентификации (введённое Мелани Кляйн в 1946 году). Больший акцент ставится на изживание пациентом в переносе своего прошлого опыта, нежели на размышления и разговоры об этом; всё больше подчёркивается бессознательное давление на аналитика со стороны пациента с задачей последнего заставить аналитика участвовать в его переживаниях. Всё больший интерес она начинает проявлять к роли прошлого в том его аспекте, в котором оно отражается на отношениях пациента и психоаналитика. Спиллиус отмечает, что интерпретации, сформулированные ранее в терминах вербального и поведенческого содержания, рассматриваемого в строго символической форме, «могут показаться сейчас способными нанести ущерб признанию живости тех или иных моментов эмоционального контакта. Такие интерпретации основываются не на восприимчивости аналитика по отношению к пациенту, а на желании психоаналитика обнаружить в материале пациента уже сложившиеся у него представления и концепции».
Кристофер Дэр, Алекс Холдер, Джозеф Сандлер
«Пациент и психоаналитик: основы психоаналитического процесса»
#ПациентИПсихоаналитик
👍3
The metaphor of the field occupies a central position because it lends itself particularly well to the construction of a radically intersubjective psychoanalytic model.
Метафора поля занимает центральное место, поскольку она особенно хорошо подходит для построения радикально интерсубъективной психоаналитической модели.
Antonino Ferro
Giuseppe Civitarese
«The analytic field and its transformations»
#АнтониноФерро
#ДжузеппеЧивитарезе
💯2