Послушайте!

Послушайте!
Ведь, если звёзды зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — кто-то хочет, чтобы они были?
Значит — кто-то называет эти плево́чки жемчужиной?

И, надрываясь
в метелях полуденной пыли,
врывается к Богу,
боится, что опоздал,
плачет,
целует ему жилистую руку,
просит —
чтоб обязательно была звезда! —
клянётся —
не перенесёт эту беззвёздную муку!
А после
ходит тревожный,

но спокойный наружно.
Говорит кому-то:
"Ведь теперь тебе ничего?
Не страшно?
Да?!"
Послушайте!
Ведь, если звёзды
зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — это необходимо,
чтобы каждый вечер
над крышами
загоралась хоть одна звезда?!

Владимир Маяковский, 1914

Аркадий Рылов. Зимняя ночь. 1890-е
Холст, масло, картон. 40×44 см
Донецкий областной художественный музей

Зимой

День морозно-золотистый
Сети тонкие расставил,
А в дали, пурпурно-мглистой,
Кто-то медь ковал и плавил.

Кто-то золотом сусальным
Облепил кресты и крыши.
Тихий ветер дымам дальним
Приказал завиться выше...

К сизым кольцам взоры вскинем!
Мир печалью светлой болен...
Стынет в небе, ярко-синем,
Строй прозрачных колоколен.

Владислав Ходасевич, 4-7 декабря 1906
Москва

Борис Кустодиев. Морозный день. 1913
Холст, масло. 70 х 98 см
Государственный художественный музей имени А. Н. Радищева, Саратов

Люби меня, люби, холодная луна!
Пусть в небе обо мне твой рог жемчужный трубит,
Когда восходишь ты, ясна и холодна.
На этой злой земле никто меня не любит.

Да будет ночь твоя в мерцании светил!
Отверженец земли, тоскующий и кроткий,
О, сколько раз во тьме я за тобой следил,
Любуяся твоей стремительною лодкой!

Потом я шёл опять в докучный ропот дня, —
И труд меня томил, и путь мой был бесцелен.
Твой свет в моей душе струился, мглисто-зелен.
Холодная луна, люби, люби меня!

Фёдор Сологуб, 28 декабря 1909

Станислав Жуковский. Ветрено. Ветреная зимняя ночь. 1919
Холст, масло. 71 x 99 см
Государственная Третьяковская галерея, Москва

Родился карлик Новый Год,
Горбатый, сморщенный урод,
Тоскливый шут и скептик,
Мудрец и эпилептик.

"Так вот он - милый божий свет?
А где же солнце? Солнца нет!
А, впрочем, я не первый,
Не стоит портить нервы".

И люди людям в этот час
Бросали: "С Новым Годом вас!"
Кто честно заикаясь,
Кто кисло ухмыляясь...

Ну, как же тут не поздравлять?
Двенадцать месяцев опять
Мы будем спать и хныкать
И пальцем в небо тыкать.

От мудрых, средних и ослов
Родятся реки старых слов,
8Но кто ещё, как прежде,
Пойдет кутить к надежде?

Ах, милый, хилый Новый Год,
Горбатый, сморщенный урод!
Зажги среди тумана
Цветной фонарь обмана.

Зажги! Мы ждали много лет -
Быть может, солнца вовсе нет?
Дай чуда! Ведь бывало
Чудес в веках немало...

Какой ты старый, Новый Год!
Ведь мы равно наоборот
Считать могли бы годы,
Не исказив природы.

Да... Много мудрого у нас...
А впрочем, с Новым Годом вас!
Давайте спать и хныкать
И пальцем в небо тыкать.

Саша Чёрный

В тринадцатом году, ещё не понимая,
Что будет с нами, что нас ждёт, —
Шампанского бокалы подымая,
Мы весело встречали — Новый Год.

Как мы состарились! Проходят годы,
Проходят годы — их не замечаем мы...
Но этот воздух смерти и свободы,
И розы, и вино, и счастье той зимы

Никто не позабыл, о, я уверен...
Должно быть, сквозь свинцовый мрак,
На мир, что навсегда потерян,
Глаза умерших смотрят так.

Георгий Иванов

Борис Кустодиев. В комнатах зимой. 1915
Холст, масло. 71 x 115 см
Рязанский государственный областной художественный музей им. И.П. Пожалостина

Марианна Верёвкина. Костёл Святой Анны в Вильне. 1913
Бумага на картоне, темпера. 99,5 × 85 см
Фонд Марианны Верёвкиной, Аскона

Новый Год. Ворох роз.
Старый лорд в богатой раме.
Ты мне ленточку принес?
Дэзи стала знатной дамой.

С длинных крыл — натечёт.
Мне не надо красной ленты.
Здесь не больно почёт
Серафимам и студентам.

Что? Один не уйдёшь,
Увези меня на Мальту.
Та же наглость и то ж
Несравненное контральто!

Новый Год! Новый Год!
Чек на Смитсона в букете!
— Алчет у моих ворот
Зябкий серафим Россетти!

Марина Цветаева, 10 ноября 1918

Магда Нахман. Портрет Марины Цветаевой. 1913
Написан в Коктебеле

Вильгельм Пурвитис. Зима. 1910
Дерево, масло. 7,13 см х10,18 см
Латвийский Национальный художественный музей, Рига

Келья моя и тесна, и темна.
Только и свету, что свечка одна.

Полночи вещей я жду, чтоб гадания
  Снова начать,
  И услыхать
Злой моей доли вещания.

Олово, ложка да чаша с водой, –
Всё на дощатом столе предо мной.

Олово в ложке над свечкой мерцающей
  Я растоплю,
  И усыплю
Страх, моё сердце смущающий.

Копоть покрыла всю ложку мою.
Талое олово в воду я лью.

Что же пророчит мне олово?
  Кто-то стоит
  И говорит:
«Взял же ты олова, – злого, тяжёлого!»

Острые камни усеяли путь,
Меч изострённый вонзился мне в грудь.

Фёдор Сологуб

О! Настало же! Самое главное, такое любимое, что – страшно: медленно распахиваются двери в лицо нам, летящим с лестницы, парадно одетым, – и над всем, что движется, блестит, пахнет она, снизу укутанная зелёным и золотистым. Её запах заглушает запахи мандаринов и восковых свечей. У неё лапы бархатные, как у Васи. Её сейчас зажгут. Она ждёт. Подарки ещё закрыты. Лера в светлой шёлковой кофточке поправляет новые золотые цепи. Шары ещё тускло сияют – синие, голубые, малиновые; золотые бусы и сереб8ряный "дождь" – всё ждёт… Всегда зажигал фитиль от свечи к свече дедушка. Его уже нет. Папа подносит к свече первую спичку – и начинается Рождество!

Анастасия Цветаева. Воспоминания

На фото Анастасия и Марина Цветаевы. 1905

Сочельник в лесу

Ризу накрест обвязав,
Свечку к палке привязав,
Реет ангел невелик,
Реет лесом, светлолик.
В снежно-белой тишине
От сосны порхнёт к сосне,
Тронет свечкою сучок -
Треснет, вспыхнет огонёк,
Округлится, задрожит,
Как по нитке, побежит
Там и сям, и тут, и здесь...
Зимний лес сияет весь!

Так легко, как снежный пух,
Рождества крылатый дух
Озаряет небеса,
Сводит праздник на леса,
Чтоб от неба и земли
Светы встретиться могли,
Чтоб меж небом и землёй
Загорелся луч иной,
Чтоб от света малых свеч
Длинный луч, как острый меч,
Сердце светом пронизал,
Путь неложный указал.

Александр Блок, 1912

Константин Коровин. Зимняя ночь. 1910
Холст, масло
Частное собрание

Дым без огня

Вот зима. На деревьях цветут снеговые улыбки.
Я не верю, что в эту страну забредёт Рождество.
По утрам мой комичный маэстро так печально играет на скрипке,
И в снегах голубых за окном мне поёт Божество!

Мне когда-то хотелось иметь золотого ребёнка,
А теперь я мечтаю уйти в монастырь, постареть
И молиться у старых притворов печально и тонко
Или, может, совсем не молиться, а эти же песенки петь!

Всё бывает не так, как мечтаешь под лунные звуки.
Всем понятно, что я никуда не уйду, что сейчас у меня
Есть обиды, долги, есть собака, любовница, муки
И что всё это — так... пустяки... просто дым без огня!

Александр Вертинский, 1916

Мстислав Добужинский. Псков
Бумага, гуашь, уголь. 23 х 29 см
Частное собрание

Аудио "Дым без огня" в исполнении Александра Вертинского

Ночь на Рождество

Пусть всё поругано веками преступлений,
Пусть незапятнанным ничто не сбереглось,
Но совести укор сильнее всех сомнений,
И не погаснет то, что раз в душе зажглось.

Великое не тщетно совершилось;
Не даром средь людей явился Бог;
К земле недаром Небо преклонилось,
И распахнулся вечности чертог.

В незримой глубине сознанья мирового
Источник истины живёт, не заглушён,
И над руинами позора векового
Глагол её звучит, как похоронный звон.

Родился в мире Свет, и Свет отвергнут тьмою,
Но светит он во тьме, где грань добра и зла,
Не властью внешнею, а правдою самою
Князь века осуждён и все его дела.

Владимир Соловьёв, 1894

Андрей Рябушкин. Волхвы
Эскиз
Бумага, акварель
Костромской государственный историко-архитектурный и художественный музей-заповедник

Рождественское

В яслях спал на свежем сене
Тихий крошечный Христос.
Месяц, вынырнув из тени,
Гладил лён его волос…
Бык дохнул в лицо младенца
И, соломою шурша,
На упругое коленце
Засмотрелся, чуть дыша,
Воробьи сквозь жерди крыши
К яслям хлынули гурьбой,
А бычок, прижавшись к нише,
Одеяльце мял губой.
Пёс, прокравшись к тёплой ножке,
Полизал её тайком.
Всех уютней было кошке
В яслях греть дитя бочком…
Присмиревший белый козлик
На чело Его дышал,
Только глупый серый ослик
Всех беспомощно толкал.
"Посмотреть бы на ребенка
Хоть минуточку и мне!"
И заплакал звонко-звонко
В предрассветной тишине…
А Христос, раскрывши глазки,
Вдруг раздвинул круг зверей
И с улыбкой, полной ласки,
Прошептал: "Смотри скорей!..".

Саша Чёрный

Михаил Нестеров. Рождество Христово. 1890-1891
Бумага на картоне, гуашь, золото. 41х31,8 см
Государственная Третьяковская галерея

Наталья Гончарова. Рождество. 1910
Холст, масло
Частное собрание (?)

Был вечер поздний и багровый,
Звезда-предвестница взошла.
Над бездной плакал голос новый -
Младенца Дева родила.

На голос тонкий и протяжный,
Как долгий визг веретена,
Пошли в смятеньи старец важный,
И царь, и отрок, и жена.

И было знаменье и чудо:
В невозмутимой тишине
Среди толпы возник Иуда
В холодной маске, на коне.

Владыки, полные заботы,
Послали весть во все концы,
И на губах Искариота
Улыбку видели гонцы.

Александр Блок, 19 апреля - 28 сентября 1902

Михаил Нестеров. Рождество (Поклон царей). 1899-1900
Бумага на картоне, графитный карандаш, гуашь, акварель, бронза, алюминий. 31 x 49 см
Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

8 января родился Павел Николаевич Филонов (1883 — 1941) — художник, иллюстратор, поэт, преподаватель, один из лидеров русского авангарда; основатель, теоретик, практик и учитель аналитического искусства — уникального реформирующего направления живописи и графики первой половины XX века, оказавшего и оказывающего заметное влияние на творческие умонастроения многих художников и литераторов новейшего времени.

Мы знаем, что самое ценное в картине и рисунке — это могучая работа человека над вещью, в которой он выявляет себя и свою бессмертную душу. …Относительно живописи мы говорим, что боготворим её, введённую и въевшуюся в картину, и это мы первые открываем новую эру искусства — век сделанных картин и сделанных рисунков, и на нашу родину переносим центр тяжести искусства, на нашу родину, создавшую незабываемо дивные храмы, искусство кустарей и иконы.

Павел Филонов. Живописец. Автопортрет. 1925
Бумага, тушь, карандаш, перо, графит. 10.2×7.5 см
Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Павел Филонов. Животные
Картон, масло. 36×44 см
Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Павел Филонов. Святой Георгий Победоносец. 1915
Бумага, акварель. 28×25 см
Государственный Русский музей, Санкт-Петербург