...коротко говоря, некий квазидепрессивный эффект, который оказывают тексты Батлер, если читать ее фрагментарно, связан именно с тем, что стиль ее рассуждений радикальным образом антиметафизичен: the psychic life of power / gender trouble и др. удивляют в первую очередь отсутствием самого малого метафизического допущения, в котором наш разум обнаружил бы успокоение, что, в конечном счете, обуславливает довольно непростой психологический отклик любого внимательного читателя. Радикальная безосновательность, случайность, историчность и, тем не менее, абсолютная реальность <уродливого> сущего в своем становлении без всяких обещаний и каких бы то ни было воображаемых горизонтов вместе с разве что минимальной стратегией – вот собственно говоря то, что отличает поструктурализм Батлер от любого другой пост/структурализма (с Леви-Стросса до Деррида). Поэтому я бы сказала, что в ее лице поструктурализм наконец добирается до своей цели – деконструировать (и даже уничтожить) всякую метафизику, но, что крайне характерно, на ней же и заканчивается как великий философский проект. (Кроме нее, но не в рамках поструктуралистского дискурса, отчасти подобным образом (в смысле <кантовской> критики как фундаментальной процедуры вместе с гегелевским уроком истории) работает Рансьер, и, конечно, на общем принципе, что философия занимается феноменами, а не философией).

..один из ее общих уроков, на которые следует обратить внимание, заключается в том, что любая исторически натурализированная данность является данностью-повторения, которое обречено на не-одинаковость, потому что повторение, на самом деле, невозможно (Кьеркегор). Эпистемическое предписание, которое выводится из ее критики натурализации пола, базируется на отсутствии всякой демаркации между природой и культурой и, что самое, вероятно, важное, последовательной делегитимации обращения не только к идентитарным структурам, но и процессуальным субстанциям, мышление о которых может быть только метафизическим: додискурсивного данного не просто не существует, но оно производится и начинает существовать как "реальное" – в том числе как реальное не просто произвольных метафизических допущений Лакана о якобы денатурализованных означающих (это, было понятно, нет), но "реальное" доэдипальной стадии, радикальной десигнацией которой, например, были заняты Сиксу и Кристева. Короче, даже в исторически изменяемых формах данное нуждается в том, чтобы производиться, нуждается в повторении, которое невозможно (при 1) невозможности когерентной идее эмпирической формы целого 2) невозможности повторения). Возвращаясь к эпистемическому предписанию, это совершенное устранение додискурсивного прошлого, которое при принятии минимальных этических обязательств говорит о будущем, и, что не менее важно, ближайшем и дискурсивном (любое непредставимое здесь – это постдискурсивное будущее, на которое наложен запрет)

...в результате понятие дискурсивности (но не дискурса) у Батлер приобретает внятные темпоральные черты: додискурсивное, дискурсивное, постдискурсивное; в рамках инерционной интерпретации первое – это вообще принципиальный способ введения в язык понятия прошлого, последнее – способ введения в язык понятия будущего. Дискурсивность Батлер, таким образом, в способах употребления и контекстуализации понятия в принципе интерпретируется всегда как темпоральное образование – исключительный способ производства настоящего в будущем и прошлом, – занимая главенствующую позицию, или, грубо говоря, способ производства прошлого и будущего в качестве недискурсивного, у которого действительно только два лика: до- и пост-. 0 дискуссий о недискурсивном настоящем, это интересно, но я думаю, что в первую очередь потому, что на нем не просто невозможна серьезная спекуляция, но такого рода допущение невозможно скрыть. Но об этом надо серьезно думать. А эффект квазидепрессивный – опять же – в движении как бы схватываемого в качестве непрекращающего настоящего <дискурсивности>.
Короче, надо серьезно о времени у нее подумать. Это вопрос о статусе и потенциале зазоров между повторениями данного

И просто хорошее, наконец виттиговский тон: <Лакановская теория должна пониматься как своего рода "рабская мораль". Как можно было бы переформулировать лакановскую теорию в свете идеи Ницше из "Генеалогии морали" о том, что Бог, недоступное Символическое, делается недоступным властью (волей-к-власти), которая беспрестанно учреждает собственное бессилие? Изображение отцовского закона как неумолимого и непознаваемого авторитета, перед которым половой субъект обречен на провал, должно быть проанализировано на предмет мотивирующего его теологического импульса и в целях критики теологии, позволяющей наметить выход за его пределы>.

(И об одержимости бумера): <Конструирование закона, гарантирующего провал, симптоматично для рабской морали, отказывающейся признавать те самые порождающие силы, которые она использует для конструирования "Закона" в качестве перманентной невозможности>

...острая необходимость в пунктуации – хаос ветвится, порождая все новые обращающие (почти что в зверя) круги, круг (разумеется) исходит из линии и et cetera <до конечной>, зрачки расширены (пр. в.) забесплатно, трубы тоже пересобраны (пр. в.) и прочищены (пр. в.) просто так – все новое (не) повторяется в духе (возможно). Едва ли сегодня говорится иначе, и забавно, – междумирье так неприятно именно потому, что там, как правило, действуют законообразности всех задетых областей, но непредсказуемо, – что так мой язык действовал более или менее постоянно, и теперь, кажется, я вижу почему: бесконечное языковое замещение, выдаваемое за литературу, с точки зрения тех, кто может зафиксировать полупсихотические состояния, собственно междумирья, где происходят минимальные рассинхронизации, приписываемые структуре бреда – они легко переводятся в безвредный, но и беззубый, литературный модус (так и будем считать, что это просто фрагмент агиографии от persone, положим, джинири, которая меня беспокоит).

<и выдохну, пробуя перевестись по эту сторону речи (конечно, на этой стороне остается язык простых фактов, язык-навигация): действительно требуется пунтуация (это уже стертая метафора), и поэтому, полагаю, нужно либо опубликовать часть о дистилляции утопии (и дезактивации утопического дискурса), либо еще каким-то образом сталкиваться с внешним, имея в виду (как ens rationis, конечно): цензуру; "сложносочиненность"; так смешно, что год – это 250 тысяч знаков разной степени различимости, в максимальной – знаком каждый троп (буквально до тошноты), куда бы не расходился>
<знаки перенесены вручную: этот был сбит, и теперь протестует против грамматики>
<какое пиво, мы застряли в букве: конец цитаты, указ. соч.: мем>

...еще обнаружила каких-то заброшенных верлибров (и все-таки музыку у меня украли), вообще-то можно было бы наконец собрать статью о бытии мира – отвлечься, но хуй знает, так себе отвлечение; возможно, все же стоит почитать Оккама; просто дождаться весны; сбрить волосы на одной ноге; прочистить еще пару труб; или, может быть, следует начать с запрета <конец цитаты: указ.>

...фрагмент об образовании и дезактивации утопического дискурса, или дистилляции утопии, вероятно, выйдет отдельно, но главным образом мне требуется прочертить линию – судя по всему, я работала над этим как раз год (по датам записей здесь, с 31.01.25), и в рамках общего проекта текст будет, скорее всего, еще частично пересобираться (и это кроме того, что я бы добавила примеров), но меня подвели силы. Частично реинтеигрировала же в свой общий текст фрагменты из статьи из СВ (не нравится уже, но много важного материала там было), а 1,5 месяца назад поняла, что упустила сюжет о данности иного в рамках, назовем это пока так, локальных эмансипационных метафизик, которые скорее построены на интуициях, чем аксиоматике, вопреки посткритическому дискурсу.
Но это пока гипотеза, подвешена как "критически иное"; фактура от Парменида (хохо) у меня есть. Скорее всего, это усложнит и без того сложную картину, но это то, что есть, и не вопрос желания или стиля. Знаю одно – речь не о картографии топосов, а свидетельствах. Картографии хорошо, но ставка – посткритический дискурс, а не истории.
По идее, дальше я пишу об эффектах дезактивации утопического дискурса и нас (это пока сложный для меня переход, пусть и написано-переписано много), и конце постсовременного состояния, надо разбираться.

По ощущениям 60-70% работы проделано. 2025 был тяжелый, от первого до последнего дня. Я отработала все гипотезы, весь старый материал, теперь чувствую – чего-то не хватает.
Может, не хватает воздуха (мне), и надо снова читать/писать все, на чем задерживается мысль, а может, мозги опять шутят со мной свои шутки. Я пока вернулась в спортзал и на старую схему таблеток, ближайший месяц буду занята только студентами. Пока беспорядочно рыщу в поисках чтения, которое было бы не по принципу "надо", но не могу найти. За последний год мозги настолько приросли к немецкому идеализму и пост/структурализму, что я чувствую все меньше пользы на этом этапе. Я бы действительно хотела вернуться к вопросу о бытии мира и дописать тот текст, я как раз случайно купила том Оккама (за какие-то копейки), может, стоит хотя бы в каком-то виде это и сделать. В любом случае, концептуальный этап работы над тем, что я обозначила как дистилляцию утопии, действительно закончен, и я клянусь собакой – вздыхать целый месяц

...что касается Батлер времени gender trouble – это чистый образец того, что Рансьер, кажется, назвал бы "посткритикой", если бы не одно но: стратегические перспективы к изменению. Чем характеризируется, по Рансьеру, т.н. посткритическое мышление? тем, что оно уже понимает, что разоблачать нечего (все разоблачено, и нет никакой игры кажимостей, все есть кажимость, почти что возвращение к чистой феноменологии? – сколько кажимости, столько и бытия, Гуссерль). Собственно, это отчасти коррелирует с цинизмом Слотердайка – просвещенное ложное сознание заимствует процедуры критики, но не в целях изменения действительности, а в целях поддержания статуса-кво. Но в отличие от последнего, Рансьер вовсе не считает, что критика вообще обратилась в цинизм и якобы разоблачать уже нечего (и всем якобы известно, странным образом считает Слотердайк, что происходит в мире). Скорее, Слотердайк будет посткритиком, но не киником, кем ему, вероятно, хотелось бы быть. Посткритик согласно Рансьеру, видит, и смеется теперь не над теми, кто не видит, а над теми, кто думает, что это видение что-нибудь изменит (критиком). И действительно, описание настоящей ситуации как посткритической (опять-таки, в рамках убывающих положительных эффектов предыдущей традиции – по сути, пост/структурализма), крайне освежает. Но что тут интересно: Батлер – посткритик, причем именно поструктуралистский, причем, скорее всего, последний большой поструктуралистский философ. И структура такая: путем аннигиляции последних едва уловимых метафизических аксиом относительно пола и сексуальности она выводит критическую онтологию, где бытие человеком активируется как бытие-полом (перформатив "у вас девочка!" и т.д.), который не дан до гендера и который же не дан после сексуальности (см. выше разбор гипотезы о кауса суи удивительной полиморфности до культуры), и который, однако, регулирует человеческое наряду с антропологической машиной Агамбена (степень неизбежного, впрочем, соскальзывания между невозможными повторениями, которые поддерживают идентитарные характеристики, маркирует агента либо как человека, либо как монстра – зверя, и даже именно зверя, я бы сказала, а не животного). Но ок, это одно. В отличие, однако, от посткритика, она четко настроена на концептуализацию также онтологической пластичности человеческого существа, строго придерживающейся аутопической линии. В "Психике власти" она, по сути, выступает с прямым вопросом: что делать со свободой в "постосвобожденческие" времена? и вот ее ответы четки, пусть не во всем приятны, но то, что сейчас происходит и внутри автономной области философии, и в мире вообще, свидетельствует скорее о конце постосвобожденческих времен в рамках более широкой проблемы конца постсовременности (пока не знаю, какое бы не ублюдское слово подобрать). Несмотря на то, что Батлер историзирует всегда-уже-гендерное тело, активирующее и бытие-человеком вообще, она не рассматривает некоторые из тел (например, лесбийское) как неметафизическое пассионарное, тогда как именно историческая и культурная игра знаков делает его таковым, задавая его онтологически. Но здесь же начинается игра непредставимостей – и если рассматривать эту игру (подробно я буду писать позже), которая оказывается данностью, в рамках рансьеровского разделения чувственности – может быть, кое-что из того выйдет. Зачем? за тем же, зачем нужны свидетельства, или то, что я для себя в последнее время обозначаю как топосы, когда думаю об утопическом демарше Виттиг в литературе: утопии языка / язык утопии (утопический дискурс) и парадоксальное удерживание жанрового понятия (в его диалектике, конечно) утопии

...и если, короче говоря, оставаться на позиции, что вопрос об ином сегодня в философии представлен преимущественно в форме вопроса об оптической данности сущего (как бы ни было прискорбно бросать камни и в свой огород), то есть вопроса, по сути, действительно посткантианского (когда я говорю об оптическом – вообще пока подразумеваю щедрую метафорику видения в противовес чему бы то ни было, метафизическую, конечно), то таким образом можно, по крайней мере, возвратить в разговор о будущем вопрос о психическом, то есть психэ, то есть субъекте, поскольку Батлер прямо говорит о человеческом бытии и я ее, в целом, поддерживаю

...в общем, кое-что само по себе думается, вероятно, в феврале буду заниматься фрагментом об ином. В своей первоначальной гипотезе я исходила из того, что к +-70-е гг. рефлексивный зазор, обнажившийся как вопрос об условиях возможности утопии и выведшей собственно утопию за пределы оригинального острова в жанр и также – в политический стейтмент и т.д. и т.п., достигает пиковой точки, что собственно начинает кристаллизовать утопический дискурс (в текст бы еще примеров добавить), как бы дистиллированную утопию. (Нейросетка, кстати, предлагает ввести глоссарий, но, по-моему, это избыточно). Об этом я десятки раз писала. Не так давно, перейдя к разбору поля нулевых (в гипотезе я захватывала период 1970-е /2020-е), я частично стала ее корректировать, в голову приходит слово: размагничивать, не знаю, почему, оно идиотское, но надо подумать, что я хочу этим сказать, – пока вчерне набросав идею о дезактивации утопического дискурса (иначе говоря, уже веществ распада, синтезированных некогда в дискурс) и промежуточном состоянии, для которого характерно стерильное возвращение к воображаемому объекту "чистая теория" (в частности). Но за последние пару месяцев, довольно случайным образом, я поняла, что примерно в 70-е возникает еще один тип, не знаю как назвать, относящегося к утопии, скажу это пока так: теории и артефакты практик освободительных движений, свидетельствующие об ускоренной эволюции утопического в их рамках от пространственной утопии Мора к дистиллированной и т.д., парадоксальным образом совмещающие в одних объектах две темпорализированные структуры.
Может, и не две, может, есть те, в которых можно найти историю утопии. Но буду говорить о минимум двух. Интерес тут заключается в том, что такого рода совмещение уникально, и его надо исследовать (подробно на одном-двух кейсах). И в то же время необъяснимо объяснимо, и таким образом появляется способ объяснить место малых нарраций, опирающихся на специфический тезис: иное уже здесь, то, что я пока обозначила как стасис непредставимого, но может, слишком уж патетично, я думаю. Не менее специфическая история иного/Другого/проч. в критических исследованиях вступает в четкий резонанс со своими двойниками – понятиями утопического дискурса.
Это все усложняет и без того сложную картину, но как есть. И тем не менее это уникальный тип относящегося к утопии (не исключено, что адекватное слово и не подберется). Отмечу для себя сразу, что не буду брать типы артефактов, базирующихся на метафизике, но возьму то, что базируется скорее на интуиции, принятой за метафизику из-за пропущенных посылок.
Не скажу, что это радикально меняет картину дезактивации, но способ их дезактивации в любом случае отличается.
Но вполне возможно, что это поменяет мои гипотезы о выходе из состояния постсовременности по линии утопического.

...из "Негативной диалектики", "Нигилизм", Адорно:

Идея полноты жизни, даже такой полноты, которую воспевают социальные доктрины и концепции человека, не являются утопией, хотя именно в этом качестве они себя и фальсифицируют; дело в том, что полнота жизни неотделима от жажды, желания (жить), от того, что на языке молодёжи называется «выжить»; от требования, которое в себе несёт акт насилия и эксплуатации. Если надежда существует, но стремления и желания в ней не ограничены, не локализованы, надежда снова вовлекается в проклятый круговорот обмена «тождественное на тождественное», в связь безнадёжного. В жизни нет полноты, если никто не похваляется собственной силой, не демонстрирует её.

...очередной заход в Ницше; всегда был понятен мне только ранний, периода "Рождения трагедии", но нужно разобраться с пессимизмом. В общем, в "Воле к власти" Ницше набрасывает особую теорию аффектов, вероятно, впервые столь ярко подозревая их под всеми чистыми понятиями; также я впервые вижу следующий ход: описание феномена (христианской морали) как собственно того, что должно было привести к собственному радикальному поруганию (в христианстве это – само стремление к правдивости и ее добродетели прочие, которые заставляют разоблачить христианство как безнравственное и в речах, и в делах); прямая денатурализация природы через критику руссоистского благородного дикаря – утверждение, что природа была помыслена таковой, но ее необходимо переизобрести через инстинкт и аффект; последнее и будет добродетелью, причем той самой римской virtue, доблестью, проброшенной к будущему <человечества>, которую в себе должен взращивать сильный. Пессимизм появляется там, где ослаблено и выкорчевано эго, которое Ницше связывает с бытием-исключением, не находящим себе разрядки из-за господства безопасной добродетели усредненного, все равно не способной возвыситься до максимы, зато насаждаемой самыми безнравственными средствами. Он это последнее и полагает как единственное, что способно сделать эту добродетель привлекательной – ее принципиальное сокрытие, иное, правды о самой себе. И тут два хода: добродетель – не то, что оно есть, она порок, ее необходимо уничтожить; добродетель – доблесть, которую реализует бытие-исключением, осознавая добродетель-доблесть как знак исключения, потому отказавшееся от любого миссионерства. Собственно говоря, бытие-исключение претендует на презрение общей добродетели, поскольку занят в своем самоформировании человеческой природы будущего, эту же общую добродетель, таким образом, и не надо искоренять. Но это последнее – это все-таки определенное безумие отчаяния. Свою эволюцию Ницше описывает так:

...что, в общем, грустно. Но теперь надо будет разобраться, как вообще появились эти умонастроения, сформировавшие Ницше. Эффект последнего я все-таки понемногу понимаю: он показывает впервые, что ценности, которые никогда не ставились под сомнение, сами по себе являются изобретенными и безосновательными. Радикальное отличие от скепсиса – это тем не менее постулирование некой аффективной данности, изобретенность которой Ницше не отрицает вроде бы, но и не утверждает прямо; что касается сомнения – они не ставились под сомнения аксиологически, только эпистемологически: гильотина Юма показывает логическую невыводимость принципов, Кант отчасти решает проблему, но все это происходит в рамках теории познания. В общем, ницшеанское разоблачение безосновательности, как следствие, изобретенности морали (полагающей себя на этом фоне, к тому же, совершенно безнравственно, что и вызывает нескрываемо моральное возмущение Ницше, возможное, впрочем, благодаря христианству), и ведет к тому, что надо, по крайней мере, утверждать самое себя (хотя бы). Конечно, вариации последнего – это крайне хрестоматийный эффект бессилия, с которым сталкиваются разные благородные души из тех, что испытывают глубокое сочувствие к безобразию мира, попытки изменения которого могут приводить в отчаяние. Вот и Ницше это привело к безумию, но странно слышать, что все не так однозначно. По-моему, да, если мы говорим об ответе на вопрос, который его беспокоил. Но он первый, видимо, формирует идею: новые ценности могут быть изобретены, и это – выход из века пессимизма.
Возможно, стоит подумать над способом постановки вопроса.