сидела рис на химии однажды

Очень понравилось работать с бетой, а ещё это мой первый фанфик по джфбобам. Опыт интересный, мне понравилось, может что ещё выложу. Ах, да...
Не верьте своим глазам, они вас обманывают :)

ффк
фб

кстати, тот самый недострой-котельня, чье строительство было заброшено с развалом СССР

Бумажные человечки

Just_S/Zakviel


Каждый человек — бумажная фигурка. Они складываются как оригами, сворачиваются аккуратно в треугольнички, квадратики, а затем обрезаются по краям – вот вам и человечек! У него есть ручки, ножки, голова, туловище, есть сердце и чистейше белое пространство для творчества. Сперва на нём рисуют другие человечки, а затем и он сам – так выстраивается личность. Именно так выглядит идеальный исход воспитания и опыта, который – "увы" и "ах" – может получить не каждый. Однако также стоит помнить, что любая бумага вспыхивает пожаром даже из-за маленькой искорки.
 
Зак тоже такой бумажный человечек. Края его уголков затупились, а на белом теле почти не осталось свободного места после сотни черточек и десятка рисунков. И он тоже – вау! – способен гореть. Заквиель загорается однажды от идеи, от действия, от странных сплетений красного камня, загорается от больших построек и проектов. Горит долго-долго, и всё ещё не тухнет, только ярче вспыхивает, словно от масла или бензина. Он и сам радуется этому; грустно становится только тогда, когда Зак видит, как люди вокруг него тухнут. Иногда это происходит постепенно, словно свечка доживает свои последние секунды; иногда они тухнут моментально, словно водой бумажку с огнём окатили. А иногда люди и вовсе не зажигаются! Такое тоже случается, чаще всего происходит именно в те случаи, когда огонь их гасят насильно. Таких человечков поджечь сложнее, чем остальных: сперва бумагу нужно расправить, просушить, разгладить снова, и только после этого стоит пытаться вновь поднести зажигалку к краю.
 
Зак совсем не психолог, и далеко не лучший советчик, если честно, но помочь загореться потухшему человечку пытается.
 
— Открывай глаза, — ветер теплыми ладонями ласкает лицо и волосы, уносит дурные мысли вместе с заканчивающимся днём. Это не крыша, как любят писать авторы, не романтичный закат с алым солнцем; это – обрыв, отсюда спрыгнуть легко – не сюда стоит приводить человека, который страдает от случайных мыслей о собственной смерти – а внизу много-много ёлок, дуб большой ветвистый, и берёзы-красавицы в своих зелененьких платьях. И где-то там, отсюда не видно почти, за горизонтом можно встретить небольшую пристань. Самая обычная пристань возле деревушки, ничего особенного, доски её давным-давно заплесневели и промокли, прогнили изнутри.
 
— Где мы? — Зак любуется красотой этой, не имеет значения то, что солнце закрывают тучи и, возможно, совсем скоро пойдёт дождь. Но, видимо, его собеседнику не так интересна эта красота.
 
Джаст тоже бумажный человечек. Потухший, промокший, но с совсем маленьким желанием ярко загореться.
 
— Тебе честно ответить? — Заквиель поворачивается к собеседнику, улыбается так уголками губ и руки за спиной скрещивает, сцепляет пальцы и оттягивает. — В душе не ебу.
 
Брови почему-то сами подскакивают непроизвольно вверх, а рот выдает многозначительное короткое «а», после чего вновь наступает тишина. Для Джаста здесь слишком тихо, для Зака – громко.
 
— И зачем мы здесь? — вопрос звучит следом, спустя пару секунд. Вот, любопытство уже просыпается.
 
— Без понятия, — Зак плечами пожимает. На самом деле, даже у этой поездки была цель, был путь, но говорить о нём именно этому человеку глупо — это просто разбило бы результат, превратив его в ничто. Джаста просто нужно было вытащить из кровати хоть куда-нибудь. Поднять его, конечно, оказалось той ещё проблемой, но самое главное – они справились, и прямо сейчас стоят на краю обрыва.
 
— Поехали домой, тут холодно.
 
— А ещё тут красиво и птички поют.
 
— Птички? — брови седые спускаются ниже, хмурятся. Джаст вслушивается с пару секунд, а затем головой крутит удивлённо. И правда птички чирикают откуда-то снизу и сверху. Они, словно занимают все пространство вокруг, но это совсем не так. А если прислушаться, то можно услышать, как весенние воды бьются о сглаженные камни и берега – поток настолько мощный, река так сильно разлилась в этом году. — Красиво.

 
Для Джаста давно пропало понятие «красиво», обращенное в сторону чего-либо, и даже сейчас он не видит чего-то завораживающего в этой картине. Слова, сказанные из вежливости – самое отвратительное, что только может звучать в этом мире. Однако, как бы смешно это сейчас не звучало, большинство слов мы говорим именно потому что давит, даже не задумываясь о их важности.

— Да, здесь неплохо, — Зак обожает ветер, обжигающий лицо и холодные руки, просто жить не может без него, как не может жить и без Джаста. И, вот так диссонанс, ровно полгода назад ему пришлось выбрать что-то одно из, казалось бы, таких непротиворечивых пристрастий. — Тебе честно нравится? 

Джаст прекрасно понимает – Зак тоже –, что слова, сказанные им чуть ранее, не более простого рефлекса. Он давно уже живёт на чистой привычке. "Потому что так надо", "Потому что так делают нормальные люди", "Потому что так ты не будешь являться девиантом" – фразы, каждый день прокручивающиеся в голове, каждый день опускающие его всё ниже и ниже в пучину страха и полного отсутствия мотивации. 

— Нет, — соврать попросту не получается. Врать – очень плохо, он знает, он помнит и всë ещё не может принять собственные ошибки. Если раньше врать получалось так складно, так красиво, то теперь это попросту невозможно. Как? В какой момент его сломало окончательно? Вот, казалось бы, год назад всё было хорошо – да, у него иногда сбивались дыхание без причины и сердце ухало, как бешеное, но всё было под контролем. А что же теперь? Когда он упустил тот самый момент разбивания? Когда его, горящую ярким огнём, бумажку успели окатить водой и убрать от света? — Я очень хочу домой, Зак. 

— Я знаю, — ответ поступает незамедлительно и Зак наконец поворачивается к собеседнику. Джаст ссутуливается лишь больше, голову отворачивает, будто ему действительно интересно как деревья наклоняются под силой могучего ветра – на самом деле, лишь бы не смотреть в глаза чужие. — Ты же понимаешь, что домой сейчас нельзя? 

О, конечно, он всё понимает, и от этого вернутся в тёплую постель хочется лишь больше, чтобы никто его не трогал, не доставал. Зарыться бы в одеяла, свернутся коконом и снова уснуть на тринадцать часов, пока его не разбудят тихим-тихим шёпотом и поглаживанием по плечу. Но Зак не даст, не отпустит просто так. 

— Это просто надо переждать, оно пройдёт, — "всё проходит" – думает уже после, да руки в карманы убирает, сжимая ладони в кулаки. Всё в этом мире проходит, не может же быть всегда так плохо. Ему так твердили всю жизнь, обещали, что совсем скоро всё закончится, когда слезы лились из глаз прозрачно солеными ручьями, а озноб пробирал изнутри. 

— Джаст, оно не пройдёт, — Зак сбивает мысленный потоп в голове. — С этим нужно что-нибудь сделать, понимаешь? Ты уже полгода говоришь: "всё пройдёт, всё пройдёт", но ничерта не проходит. Ты спишь по двенадцать часов в сутки – а то и больше –, если тебя не разбудить; ты не вылазишь из кровати, даже поесть, если тебе никуда не надо; ты живёшь на ебучей привычке – сам говорил – и страдаешь от навязчивых мыслей о самовыпиле. Это не норма. Это грёбанный пиздец! 

Зак волосы на голове сжимает, голос повышает. Ему бы закричать, наругаться, выплеснуть всё это – всё, что копилось так долго. Да только вместо этого рот закрывает, обрывая собственный поток мыслей. Джасту стыдно. Неимоверно стыдно и слезы на глазных яблоках сверкающей плёнкой блестят. Он и так знает каким проблемным является, сам себя винит и ненавидит за эту гребанную беспомощность. 

— Я просто хочу, чтобы всё было в порядке, понимаешь? — трава тихо шуршит под ногами, руки теплым одеялом на лопатки укладываются, прячут от собственных мыслей отвратительных. — Тшшш, прости, пожалуйста. Ты же понимаешь, что это не здорóво? — Джаст головой положительно качает, лбом вперившись в острую косточку плеча. — Знаешь-знаешь. Ты же умный у меня мальчик, да? Конечно. Ты сам пытался справиться со всеми проблемами, но, видишь, не получилось – такое случается, это совершенно нормально. Невозможно держать абсолютно всё под контролем, понимаешь? Просто признай, что тебе нужна помощь и позволь её оказать.

Не мне, конечно, а уже специалисту, потому что это выглядит очень "не очень", — смех тихий из горла вырывается, совсем не радостный – скорее такой, нервный. — Я хочу тебе помочь, очень-очень хочу, но чувствую себя абсолютно беспомощным, потому что совсем не знаю, что мне следует делать. 

Джаст всё понимает, Джаст вовсе не глупый, просто избегающий, отрицающий проблему. Ну не может у него быть чего-то серьёзного: он и смеяться умеет, и веселиться, и пугаться, и радоваться, только почему-то чувствует себя слишком паршиво. 

— Я понимаю, — ладони тёплые по спине скользят, гладят ласково совсем, успокаивающе, и в голове рефлекс "безопасно" срабатывает, выработанный почти за два или три года. — Это же много денег и сил надо. Может оно пройдёт всё, правда? 

— Вот опять ты! — Зак шипит громко, недовольно, шлёпает небольно по лопатке. — Не пройдёт оно! А если и пройдёт, то снова вернётся. Какой смысл ходить по кругу, который ни конца, ни начала не имеет? Решать это всё нужно сейчас, а не когда-то потом. 

«— Он прав», — тяжёлой мыслью в голове бьётся о стенки черепа. Какой смысл кататься на поезде с кольцевым маршрутом, потеряв собственную остановку? 

— Хорошо, я понял. Прости, пожалуйста, что я такой проблемный, — обязанность извиниться тоже рефлекс, лишь попытка убрать собственное чувство вины и чужую грусть с переживаниями. 

— Не извиняйся за такое. Ты в этом совсем не виноват. Из всего можно найти выход. 

Конечно, из всего можно найти выход. Возможно, однажды Джасту станет чуть легче; возможно это всё закончится как только он разберётся в себе и собственном мире; возможно это вполне хорошо лечится, даже не медикаментозно; возможно – он всё ещё верит – всё не так уж и плохо. 

Но это всё будет позже, а сейчас сердце в груди снова бьётся слишком быстро, озноб бьёт под рёбрами, под кожей отвратительными мурашками бегает, руки трясутся, словно у припадочных людей и ощущение реальности пропадает. 

пам-пам-паааам. разумнее было бы выложить это на ффк, т. к. размер не хилый, но я решила, ято пусть пока полежит тут. А затем, если я наберусь смелости и вам понравится, то перенесу на платформу. Приятного прочтения и погружения в пучину страха, безысходности и апатии

БЛЯТЬ, ЗДЕСЬ ДОЛЖНА СТОЯТЬ ПОМЕТКА ООС, ОКЕЙ???

С каждым годом зима всё медленнее и медленнее вступала в свои права. Вот уже конец ноября, а снега в городе так и нет. Зато морозы лютые такие, что даже коротенькие зимние курточки не спасают. Половина жителей давным-давно переоделась в теплые толстые пуховики, пальто поубирала на антресоли, да закинула глубоко-глубоко в шкафы, тумбы до следующей весны. Из магазинов пропали тонкие демисезонные шапочки и шарфы, вместо них выставили более плотные вещи из шерсти и толстых тканей.

Однако, несмотря на все эти приготовления, несмотря на скорейшее наступление двенадцатого месяца года, снега на улицах все еще не было, была только тонкая корочка льда почти на каждом кусочке асфальта.

— Ебать тут дубарь, — домофон неприятно и громко пищит вместе со скрипящей тяжелой железной дверью, раздражая чувствительный слух. — Ты чё так рано припёрся?

Видимо, раздражают сегодня не только отвратительные звуки домофона и ржавые петли. Секби хочется просто задушить за его неторопливость: впиться пальцами, окоченевшими за проведённое на холоде время, в глотку, на кадык выпирающий надавить до блаженного хруста и громких хрипящих вздохов.

— Даже не знаю, может, потому что на остановке мы договорились встретиться пятнадцать минут назад, а из дома ты вышел только сейчас? — Джаста от мороза не спасало, кажется, совершенно ничего: ни теплые толстовка с футболкой, ни зимний толстый пуховик, в котором парень был ужасно неповоротлив, ни шарф, плотным слоем обвивавший шею.

Секби воздухом в ответ давится морозным, тут же закашливаясь и жмурясь от пульсирующей боли в чувствительных зубах, в телефон заглядывает, чтобы посмотреть время доставленных сообщений.

— Ничего, я подожду, пока ты откроешь наш чат, пока найдёшь то самое сообщение среди пятидесяти шести видосов из тиктока, я ведь не превращусь в ледышку, не простыну потом, что ты? — Джаст глаза закатывает недовольно, выпуская сквозь зубы тёплый воздух клубами пара, и ёжится под курткой, поднимая плечи ближе к ушам, чтобы согреться. Ворчание и сарказм всегда имели эффект над несчастной Ящерицей, являлись чем-то вроде рычага давления, направляющим к действиям.

Руки длинные вокруг головы обвиваются, толкая лицом прямо к застёгнутой молнии. Кончик носа достаточно болезненно бьётся о железную собачку-застёжку, вызывая невнятное бурчание, спрятавшееся в плотной ткани черного пуховика.

— Да ладно тебе, опоздал и опоздал. Весной же ждал меня как-то и по полчаса, и по часу. А тут всего пятнадцать минут, не отморозишь себе ничего, — возмутительно спокойно говорят откуда-то сверху. — Пошли лучше за твоей этой изолентой, пока кафешка не закрылась.

Где здесь связь Джаст, правда, не улавливает, но лицо вверх поднимает уже более расслабленное, а в ответ ничего не говорит, явно соглашаясь с решением. Пальцы, не чувствующие уже ничего почти, в карманах расслабляются, выныривают из слоя одежды, лишь чтобы сцепиться в слабый замок за спиной холодной.

Пять минуточек. Ещё буквально пять минуточек вот так постоять, просто, чтобы собраться с силами для последующих десятков шагов до остановки. Воздух морозный в лёгкие проникает, щекочет трахеи, колется мелкими иголочками, вызывая неприятное першение в горле. Веки тяжелеют, невыносимо тяжелеют; возможно, будь сейчас вариант безопасно уснуть, он бы свалился прямо на покрытый тонкой коркой льда асфальт. Только вместо этого его насильно тянут куда-то — ноги заплетаются, но машинально идут, со стороны скорее напоминая две длинные макаронины – со дворов тёмных выводят под вечерний свет фонарей.

— Шапка прикольная. Новая? — язык не слушается его, вероятно, из-за холода. Внутри разливается тепло, прямо парное молоко, оно проникает по каждой вене, по каждому сосуду бежит, греет мозг и что-то в животе. Чисто теоретически, он ведь мог получить обморожение, стоя почти полчаса на морозе?

— Ты дурак? Я два года в ней хожу! — шапка новой даже не выглядит, кстати, мятый жёлтый помпон с торчащими во все стороны блестящими нитками только усугубляет ситуацию.

— Да? Я чёт не замечал. Ладно, забей, идём в этот канцелярский.

И только у кассы Джаст вспомнит, что последние карманные деньги он отдал за сладкую булочку в столовой.

(Аушка без названия, так что сверху не подписываю что это)

pov: Джаст

С сегодняшнего дня я ввожу здесь метку DRP – DON'T REPOST PLEASE.

Думаю, что из названия всё ясно. Настоятельно прошу тексты с этой плашкой не репостить, даже в личку. Либо кидайте ссылку на этот тгк, я буду не против, но не сам пост.

Всем спасибо за внимание, а теперь собственно то, ради чего была введена эта плашка

[DON'T REPOST PLEASE]

Just_S/SecB

Джаст не умеет извиняться.

Джаст умеет взгляд глаза в глаза пускать острый, неловкую улыбку уголками губ вырисовывая. Джаст умеет выражать сожаление, но лишь глазами – пересохшие губы никогда не прошевелятся в заведомой последовательности: "прости" или "мне жаль".

Джаст никогда не извинится напрямую, Джаст подойдёт в упор и будет долго смотреть в глаза, пока ты не обратишь внимание на него, не издав ни звука.

— Я всë исправил, — «прости меня». Такая незнакомая и, в то же время, обыденная фраза для любого другого человека. Джаст – не другой.

Секби рот раскрывает и воздух втягивает с излишне наигранным "Ох!", будто он и не ожидал такого вовсе. Джаст молчит всегда в ответ, только нижние веки вверх поднимаются, в прищуре сужая глаза.

Джаст никогда не извинится напрямую, нет. Он может сделать что угодно: исправить всё, сделать подарок, помочь невзначай. Но губы никогда не сомкнутся вместе, язык не пройдётся по нëбу с вибрацией, и он не издаст свистящего "с", слишком резко перетекающего в "ти".

Alfedov/Just_S

Привязанность – неотъемлемая часть каждой жизни, мы все привязываемся: к родителям, к животным, к друзьям, к возлюбленным, к местам, к музыке – абсолютно ко всему, что нас окружает, абсолютно ко всему, что являются частью нас самих. Но что если привязанность сломает тебя? Она уничтожит всё, что было внутри: сожжёт, словно пожар сжигает леса Сибири, разорвет на мелкие кусочки, как молодые подростки рвут свои первые стихи. Она не оставит после себя и следа, уйдёт, махнув длинным подолом чёрного платья и высоко подняв голову, а ты будешь лежать острыми осколками на полу, раня каждого, кто попытается прикоснуться к тебе, ровно до тех пор, пока сам себя не соберешь, не восстановишь.

Людям свойственно ошибаться, свойственно доверять, свойственно запираться внутри себя, свойственно страдать в отчаяние – это всё совершенно нормально. Джаст не привязывался, ведь считал это проявлением слабости, твердил на одинаковые вопросы одно и то же: «— Привязанность – это пустая трата времени. Мне и одному хорошо». Эти слова подтверждал и прошлый год, когда он выбрал кочевать в полном одиночестве, не имея места жительства вообще, эти слова подтверждали постоянные жесткие подколы, эти слова подтверждал сам Джаст, просто существуя.

Все вокруг так забавно считали его абьюзером, это было даже смешно сперва, а потом стало как-то не до смеха. «Уходи от него, он же абьюзер », «Арбузер хренов», «Когда скин арбуза?» – одни и те же вопросы, одни и те же слова. Он был против, говорил, чтобы не звали каким-то абьюзером, но люди продолжали, это же люди, они никогда не слышат с первого раза. Даже ребята вокруг стали считать бедняжку Алфедова жертвой абьюзивных отношений, на что тот охотно соглашался, поддевая самого Джаста. Кожа на шее отдаётся холодком и предвкушающими мурашками, адреналин и дофамин приятно бьют в голову, бьют током на кончиках пальцев – он явно не против. Алфедов смотрит сверху вниз, кладёт такую же холодную руку на щеку – Джаст ластится к прикосновению, словно кот бродячий – и улыбается мягко-мягко, пусть и немного несимметрично приподнимая уголки губ. Все вокруг говорят, чтобы Алфедов остерегался Джаста, но нет.. Нет, вовсе нет. Остерегаться стоило скорее добродушного снеговика, нежели его пакостливого соседа.

На шее ошейник – уже не настоящий, фантомный – сдавливает, не даёт дышать, когда голубые глаза мелькают под искусно сделанной маской, Джаст чувствует мурашками по спине, как Алфедов ему улыбается. И сердце падает прямо в ноги к этому существу, бьётся где-то в холодных руках, мечется прирученным зверем возле плеча. Джаст сам виноват – признал своё поражение однажды, показав слабость, позволил подойти ближе, дотронуться, впервые действительно довериться кому-то. Нацепил на собственную шею петлю и отдал другой конец в чужие руки, просто, чуть позже эту петлю заменили на что-то более стоящее – дорогой ошейник, но лучше совсем не стало. Алфедов улыбается ласково, и в груди всё сводит, пальцы дрожью бьёт и дыхание сбивается. У него были когда-то шансы выиграть эту шуточную войну, но сил не хватило, теперь власть в чужих руках.

(Названия не имеет)


Едкость до противного оседает в глотке, в трахеях остаётся смоком и лёгкие заполняет лишь чтобы выжечь остатки кислорода. Мысли плывут медленной ленивой рекой, смывая навождение рождающихся мурашек по коже. Здесь ему делать нечего: дом не его, этаж не его, лестничный пролёт не его, дверь от квартиры не его, даже этот несчастный балкон с железными прутьями, выгнутыми местами наружу, не его. Зак не платит за гостеприимство никогда, лишь потребляет, не задумываясь о чувствах владельца. Сигареты не его, розовая газовая зажигалка с милой Куроми не его, чёрные тапочки не его. И вторая щётка в ванной не его, как и кружка с остывшим варёным кофе.

— Газ закончился почти, — губы сушит, как и горло. Кончик языка проходит по трещинкам, слизывая сладкий ароматизатор со вкусом вишни вместе с железным привкусом крови. Возле Зака холодно всегда, рядом с ним невозможно согреться.

— Заправь, — коротко и слишком нагло для того, кто не заплатил ни гроша.

Джаст хмыкает тихо, с четвёртого раза поджигая тонкую сигарету с вишнёвым фильтром. Дым горчит на языке, на губах остаётся и вылетает, растворяясь в чистом воздухе. Это его дом и его балкон, так что, делать он может что угодно, хоть скинуть нежеланного гостя отсюда.

У Джаста здесь есть вполне законные права. У Зака прав нет, и речь даже не про квартиру.

— Пап, почему жить так тяжело? — Заквиель уголки губ приподнимает, вспоминая смешной мем из тиктока. Насколько смешной для других он, правда, не знает, Джаст всегда просто сердечко на сообщение ставил, мол, просмотрел.

— Я чё знаю? Будешь курить? — ему подыгрывают. Так всегда бывает, каждую встречу: Зак приходит где-то в середине или конце месяца, не спрашивает банальное «как дела?», не извиняется за поздний визит, не волнуется о былых временах, руки тоже не моет, сразу на кухню следует, где варит кофе на двоих, а ему все подыгрывают и подыгрывают. Джасту иногда кажется,что это он здесь гость.

Зак смеётся хрипло, выдыхает резко, отхаркивая мокроту, но вместо того, чтобы сплюнуть – глотает, не хватит наглости разводить грязь на чужом балконе, а тем более – площадке под окнами. В отличие от хозяина, который сплёвывает в пепельницу с резными узорами.

Здесь нет дома, как бы он себя не убеждал, это определение рассыпалось еще в раннем возрасте. Зрачки тусклые и чёрные как чернила поэта скользят по красному небу, постепенно теряющему краски с наступлением вечера. Надо же, как забавно их жизнь раскидала. Вот у Зака есть два высших: одно бакалаврское и одно магистрское, вот он является показательным работником, вот он достойный сын и прекрасный муж. Но его тянет в район дряхлых пятиэтажек, готовых под снос, к конкретной двери и конкретному балкону. Вероятно, даже к конкретному фильтру и провонявшим пальцам.

Кожа пахнет табаком, едким, душащим, как и одежда. Но Зак дышит, вдыхает жадно, надеясь что оно когда-нибудь всё-таки убьёт его, и надписи на красных пачках не врут. Зак губы послушно открывает, когда последнюю сигарету вынимают холодные пальцы, забирая к себе, чтобы разделить приторный вкус фильтра.

Заквиель гость в собственной квартире в центре города и хозяин в чужой пятиэтажке, на чужом балконе, с чужой сигаретой и чужим теплом.

Заберу в ... тебя, буду писать с тобой стихи.
Буду ластиться к тебе, что бы пахнуть так, как ты.

Совершенно случайный текст по Дуотин/Рис в ретурн аушке. Не хотела его выкладывать никуда, но вышло что-то прям шибко много, не влезло в лимит тг. Буду крайне благодарна отзывам, спасибо за прочтение <3

Фанфикус

— Мы умрём в один день?

— Ну, я постараюсь заболеть в тот день, когда ты умрёшь.

Джаствиели, или то, что струится по моим венам.

Фикбук

Фанфикус