Главный редактор ИА Regnum, писатель, журналист, член СПЧ Марина Ахмедова @Marinaslovo

В макушках высоких елей, торжественно держащих первый снег, чирикнула птица. По аллее военного госпиталя (ГВКГ Бурденко) протарахтел грузовичок. На дорожке показались три женщины. Голову одной из них покрывал широкий светлый хиджаб. Мой провожатый — замполит — выскочил на дорожку.

— Распиваете горячительные напитки? — шутливо указал он на стаканчики с кофе в руках двух девушек, румяных от морозца и ходьбы.

Они засмеялись, а третья — их мать, одетая во всё чёрное, — подняла на него тёмное лицо.

— Вы опять не едите? — строго и одновременно ласково спросил он. — Что мне с вами делать? Одна совсем не ест, другая дежурит у брата и не отдыхает. Он — раненый из зоны СВО, — пояснил замполит для меня, — сейчас в отделении гнойной хирургии. Они — из Чечни. И как ни приду, всё время втроём у реанимации стоят!

— Он же наш брат, — из глаз младшей потекли слёзы.

— Мы просто сейчас чуть-чуть слабину дали, — строго произнесла старшая, та, что в хиджабе. — Но вообще нам свойственно проявлять терпение, мы должны стойко переносить испытания, — в её глаза тоже просочились слёзы, и она быстро отвернулась к заснеженным скамейкам.

— Так, знаете что? Я сейчас вашу маму отправлю на обследование в поликлинику, — пригрозил замполит. — Палыч, — произнёс он в трубку, — послушай, у нас тут раненый лечится. Я сейчас к тебе его маму пришлю, заведи ей карточку…

— Я уверена, — заговорила младшая, — что ни одна сестра, ни одна мать не хочет, чтобы её брат или сын воевал. Но так сложились обстоятельства, и наши три брата решили пойти защищать свою страну. Ещё двое сейчас там.

Их мать, набрав в грудь воздуха, подняла лицо к заснеженным елям, долго смотрела в небо, а когда снова вернулась к нам, мне показалось, что лицо её стало темней.

— У чеченцев не принято эмоции выражать, — продолжила младшая, — но это не про нашу маму. Она раньше звонила им каждые пять минут: «Ты поел? У тебя деньги есть?» Мама, так нельзя, они взрослые, женатые люди, младшему — 29. Он сейчас там.

— Просто она сыновей любит больше, — в строгом голосе средней появились шутливые нотки.

— Она молится за них, что бы ни делала, — сказала младшая, их мать молча кивнула. — Она каждую минуту восхваляет Всевышнего и просит уберечь сыновей. Постоянно. Всегда. Такое оно — материнское сердце.

— Так, всё, вас ждут в поликлинике, — вернулся к ним замполит. — Вам налево и направо.

Перед тем как уйти, мать подошла ко мне, с большой силой прижала к себе и сказала: «Приезжай, пожалуйста, к нам в гости».

Они ушли по снежной аллее. «Шансы у него хорошие», — сказал замполит, глядя им вслед. К нему подошла женщина в чёрном полупальто и меховой шапочке.

— Елена, — взял её за руку он. — Спасибо, что пришла нашего мальчишку отпеть.

Елена кивнула и, трагически поджав рот, ушла. Она поёт в Сретенском монастыре. Сегодня вместе с батюшкой отпевала умершего раненого.

— А я одну жену никак не забуду, — заговорил замполит, когда мы уходили по аллее в корпуса к раненым. — Он умер в пятницу, ещё в апреле. А она — на 20-й неделе беременности. Приходит рано утром в субботу. А я на проходной даю команду дежурным: «Тяните время!» Их там пять-шесть человек, встречают и провожают родственников раненых. Я сразу звоню в департамент психологической работы Министерства обороны. Они там великолепно работают. Ве-ли-ко-леп-но! Психолог садится в такси, за 40 минут прибывает сюда. На проходной тянут как могут: «Ой, давайте чаю попьём. Нет бланков пропусков. Врачи просили подождать». Подлетает психолог, берет её и больше не оставляет.

Идёт снег. Ложится на закрытый фонтан. Замполит говорит, что выздоравливающих из СВО гораздо, го-раз-до больше. Рассказывает, как во время Великой Отечественной в этом госпитале, заложенном по приказу Петра Первого, лечили и немцев. Правда, держали их в подвале, «чтобы раненые красноармейцы им морду не набили». Но книжками на немецком из библиотеки обеспечивали исправно.

— А ребёнок? — спохватилась я. — Ребёнок-то у той жены родился?

— Ребёнок родился, — ответил замполит.

@rt_special

Военный корреспондент Семён Пегов, автор Telegram-канала @wargonzo

МАХНЁМ НЕ ГЛЯДЯ!

У меня есть довольно крутой карманный нож. О том, что он крутой, я узнал почти случайно от друзей — спецназовцев из «Витязя», когда гостил у них в нашем ещё Изюме. В целом это не самое важное в данной истории — важно другое. Этот нож мне достался от Феди, позывной Студент, тоже спецназовца, правда, уже армейского — из новосибирской 24-й бригады ГУ ГШ. Он подарил мне его в одну из последних встреч. Про Федю я уже как-то писал: он погиб под Студенком этим летом, очень классный был командир, боевой товарищ, да и вообще человек золотой. Когда я нарезаю хлеб, колбасу, открываю тушёнку, делю с друзьями яблоко или вспарываю картонные упаковки с какой-нибудь очередной фигнёй, купленной на Wildberries, я всегда вспоминаю Федю. Если рядом находится человек, не знавший его, я рассказываю историю этого ножа, ну и, соответственно, историю спецназовца, от которого он мне достался.

Вообще, тема фронтовых подгонов (а подобные подарки на войне именно так и называют — подгонами) является абсолютно сквозной в любой мало-мальски боевой компании. Кто-то всегда у кого-то что-то выменивает, выклянчивает, выторговывает, подрезает или, наоборот, отдирает с себя, снимает с оружия, откапывает в вещмешке… Как правило, чаще всего в ход идут шевроны, отпринтованные разнообразным армейским юморком и трафаретными слоганами типа «Слабоумие и отвага», «Работаю удалённо» (в сочетании с изображением снайперской винтовки), «Слышу зов е**** «Азов» (организация признана террористической в РФ), «Те, кто останется в живых, будут завидовать мёртвым», «Если не мы, то не мы» и прочими полумультяшными приколами. Отлично расходится трофейная атрибутика, снятая с врага. Затем идут магазины, разнообразные подсумки, фонарики. Далее по иерархии следуют кепки, шапки, перчатки, балаклавы и прочие гардеробные нюансы. Отдельное и почти исключительное место занимают карманные и более серьёзные ножи: обмен такими вещами — явный признак уважения или по-настоящему сплотившей дружбы…

Так или иначе, по фронту из рук в руки гуляют сотни тысяч маленьких и полумаленьких тряпочных и острых предметов. Выражение «Чё, махнёмся?» на передовой звучит чуть ли не чаще, чем команды «Огонь!» или «Ложись!». И в какой-то момент, нарезая очередной ломоть хлеба с сыром на очередном привале, я понял природу этой сугубо военной мании обмениваться вещами. Это отнюдь не бытовые и примитивные радости солдата — это неистребимое наше общечеловеческое желание жить.

Когда ты постоянно существуешь, то и дело заглядывая в глаза смерти, естественным образом хочешь продлить своё пребывание в этом мире. Как это сделать в крайне нетривиальных условиях? Например, жить через эти предметы и распространять память о себе по всем, пускай даже самым пыльным, закуткам нашей Родины. Да, всё это, конечно, во многом подсознательно, но от этого не менее осязаемо. Через подаренный мне нож историю о спецназовце Феде узнали десятки моих смоленских друзей, например. И узнают ещё сотни или тысячи людей, которые разделят со мной кусок хлеба. Эти переходящие из рук в руки фронтовые подгоны, которыми мы махнулись не глядя, и есть одна большая наша коллективная боевая память друг о друге. И как тут не вспомнить старую добрую советскую песню, истинный смысл которой по-настоящему я начал понимать только сейчас:

«Покуда тучи над землёй ещё теснятся,
Для нас покоя нет и нет пути назад.
Так чем с тобой мне на прощанье обменяться?
Махнём не глядя, как на фронте говорят».

@rt_special

18 ноября, Военная хроника. Главные события этого дня.

@milchronicles