«Есть некоторые слова, которые как понятия равны для меня русской культуре. Например, “тоска”. Возьмите героев Чехова — они все время по чему-то тоскуют. По чему-то иному — духовному. На меня произвел огромное впечатление фильм “Степь” по повести Чехова. Отчетливо запомнился один эпизод: необъятная степь, а в степи человек — раскинул руки в стороны, наподобие креста, и кричит: “Тоска, тоска!..” В венгерском языке такого слова — “тоска” — вообще не существует, потому что нет этого состояния духовной жажды, ожидания чего-то… такого», — это из интервью венгерского филолога-слависта Илоны Киш, которое мы когда-то делали для журнала «Фома». Эту же мысль я «проверял» в беседе с французским филологом-славистом Жераром Коньо, и он в подтвердил, что и во французском нет одного слова, которое могло бы адекватно передать все обертона этого русского «тоска!».
Не о том же ли пел Виктор Цой — помните песню «Печаль»?
Дом стоит, свет горит,
Из окна видна даль.
Так откуда взялась... печаль?
И вроде жив и здоров,
И вроде жить не тужить.
Так откуда взялась... печаль?
Даже необъятное пространство, русская «даль» не спасают сердце от хоть и светлой, но «печали», от тоски о чем-то большем. А вернее, сама необъятность пространства лишь подчеркивает неотступность такой устремленности — «только этого мало» (по Тарковскому) — выйти за предел необъятного пространства к чем-то еще большему, абсолютно необъятному.
Но необъяснимая, казалось бы, печаль о чем-то большем — особенно ввиду внешней бытовой обустроенности («и вроде жить не тужить») — объяснима в свете религиозно-христианских коннотаций. Не то же ли чувство выражено старцем Силуаном Афонским словами «скучание о Боге»: «Скучает душа моя на земле и желает небесного». Отец Александр Шмеман в схожем контексте назвал «максимализм» одной из характерных черт русской культуры.

Делился этими мыслями в докладе «Лики России в “Основах русской культуры” протопресвитера Александра Шмемана» на круглом столе «Человеческое измерение российской цивилизации». Он прошел на Философском факультете МГУ, в стенах которого принимали гостей — и со-организоторов — из Оптиной Пустыни во главе с наместником Оптиной епископом Можайским Иосифом.

Владыка Иосиф говорил в докладе о святости и святых как опорах русской культуры. О том, как тянулись к Оптиной самые неравнодушные умы своего времени. А ведь среди них Киреевский, Достоевский, Толстой, Соловьев, Леонтьев, Фудель. И как видно, владыка Иосиф делает многое, чтобы и сегодняшние философы открывали для себя Оптину. А те, кто уже открыл, — чтобы не теряли живой связи. Но это не интеллектуалы нужны Оптиной, а Оптина — интеллектуалам. В каком-то смысле она сделала из Киреевского уникального мыслителя, а из Достоевского — автора «Братьев Карамазовых».

Что же до оптинских старцев — до святости и святых — то ведь действительно, как сказал однажды игумен Дамаскин (Орловский), «святые — единственный безусловный итог истории человечества».