На днях я рассказывал, что по свежим оценкам ученых биомасса человечества и домашних животных значительно превышает биомассу всех диких млекопитающих. Новое исследование, опубликованное в Nature Ecology & Evolution, предлагает взглянуть на другой аспект доминирования человека на планете – сравнительную оценку перемещения биомассы. Как кажется это даже более интересная оценка, ведь она переходит на язык трат энергии, а именно энергетика (количество и эффективность конвертации энергии) определят облик биосферы.

Ученые количественно сравнили физическую подвижность и траты на нее человечества и мобильность всего животного мира. За основу взята метрика "биомасса × расстояние" – произведение общей биомассы вида на среднее годовое расстояние перемещения особей.

Наземные животные: Суммарное перемещение биомассы всех диких наземных млекопитающих, птиц и членистоногих оценивается примерно в 100 Гт × км / год (миллиардов тонн на километр в год) Даже с учетом верхней границы неопределенности этот показатель значительно ниже человеческого.

Человечество: Перемещение биомассы людей составляет 4000 Гт × км / год. Только пешая ходьба человека (~600 Гт × км / год) вероятно превосходит суммарные перемещения всех диких наземных животных.

Морские экосистемы: Самые масштабные перемещения биомассы в живой природе происходят в океане. Только суточные миграции рачков (да, куда же без них) дают порядка 1000 Гт × км / год. Если же учесть перемещения всех рыб, крупных млекопитающих (их вклад кстати небольшой), то получаются внушительные 30 000 Гт × км / год. Это все еще превышает перемещение биомассы людей почти в 10 раз, но при этом с 1850 года масштаб перемещения биомассы в океане сократился вдвое, а вот биомассы человека вырос в 40 раз.

Ученые перевели перемещение биомассы в энергию, затрачиваемую на движение. Анализ показывает радикальные различия между группами:

- Дикие наземные млекопитающие: ~ 20 ТВт·ч/год (тераватт час в год) (сопоставимо с мощностью одной крупной электростанции).
- Морские млекопитающие: ~ 200 ТВт·ч/год.
- Все птицы: ~ 80 ТВт·ч/год (что меньше энергии, потребляемой одной крупной авиакомпанией).
- Люди (все виды транспорта): ~ 30 000 ТВт·ч/год (при этом только на ходьбу тратится 500 ТВт·ч/год, что составляет одну десятую от энергии, которую человек получает с пищей и превышает траты энергии на перемещении всех диких млекопитающих и птиц).

Исследование предлагает новый взгляд на масштабы человеческой активности. Не просто биомасса человечества значительно превышает биомассу многих групп диких животных. Наша физическая подвижность, подкрепленная технологиями, стала доминирующей силой и потребителем энергии на планете. Да, с движениями тектонических плит или энергией волн мирового океана это не сравнить. Но если говорить по охрану окружающей среды и биосферы, то здесь все больше сомнений в том, что нам удастся сохранить результат 2 млрд лет эволюции.

Статья: https://www.nature.com/articles/s41559-025-02863-9

Вы когда-нибудь чувствовали, что люди вокруг вас менее отзывчивы и готовы помочь, чем вы сами? Оказывается, это не просто ваше впечатление — это массовое психологическое явление, и оно является скрытой причиной одиночества и неудовлетворенности жизнью.

Масштабное исследование Стэнфордского университета, в котором участвовало более 5000 студентов, выявило то, что ученые назвали «разрывом в восприятии эмпатии».

Разрыв в восприятии эмпатии — это систематическая ошибка, из-за которой мы считаем окружающих менее способными к сопереживанию, чем они есть на самом деле.
Мы думаем: «86% окружающих вряд ли помогут тому, кому плохо».
А на деле: 95% опрошенных сообщают, что готовы помочь и поддержать.

Проще говоря, мы недооцениваем доброту и отзывчивость наших сверстников.

Этот разрыв запускает порочный круг:
- Мы воспринимаем других как менее эмпатичных.
- Мы избегаем социальных рисков: боимся заговорить с незнакомцем, первыми написать знакомому или поделиться проблемой.
- Мы упускаем возможности для общения и остаемся в изоляции.
- Одиночество растет, подтверждая нашу первоначальную мысль: «Да, вокруг никому нет до меня дела».

Исследование показало, что люди с большим «разрывом» были более одиноки и менее склонны к социальным рискам.

Есть ли решение? Да! И оно удивительно простое. Ученые провели два полевых эксперимента. Части студентов просто показали реальные данные об эмпатии их однокурсников (например, на плакатах в общежитиях: «95% студентов готовы помочь тому, кому плохо») и отправляли смс-напоминания с небольшими заданиями (например, «Познакомься с кем-то новым сегодня»).

Результаты оказались впечатляющими:
Разрыв в восприятии сократился: студенты начали более реалистично оценивать доброту окружающих.
Социальная активность выросла: участники экспериментов стали чаще идти на социальные риски.
Увеличилось количество друзей: спустя месяцы после вмешательства у этих студентов было больше близких связей.

Проблема не всегда в том, что нас окружают плохие люди. Часто проблема в нашей неспособности разглядеть их доброту. Когда мы корректируем это восприятие, мы становимся смелее в общении и строим более прочные социальные связи.

Что можно сделать уже сейчас?
Помните о «разрыве». Скорее всего, люди более отзывчивы, чем вам кажется.
Делайте маленькие шаги. Позвоните старому другу, сделайте комплимент коллеге. Социальный «мускул» нужно тренировать.
Делитесь этой информацией. Простое осознание этого феномена может помочь его преодолеть.

Иногда, чтобы стать счастливее, достаточно просто по-новому взглянуть на тех, кто нас окружает.

Источник: https://www.nature.com/articles/s41562-025-02307-1

PS. – А теперь скажи мне, что это ты все время употребляешь слова «добрые люди»? Ты всех, что ли, так называешь? – Всех, – ответил арестант, – злых людей нет на свете. – Впервые слышу об этом, – сказал Пилат, усмехнувшись, – но, может быть, я мало знаю жизнь! Можете дальнейшее не записывать, – обратился он к секретарю, хотя тот и так ничего не записывал, и продолжал говорить арестанту: – В какой-нибудь из греческих книг ты прочел об этом? – Нет, я своим умом дошел до этого. – И ты проповедуешь это? – Да. – А вот, например, кентурион Марк, его прозвали Крысобоем, – он – добрый? – Да, – ответил арестант, – он, правда, несчастливый человек. С тех пор как добрые люди изуродовали его, он стал жесток и черств. Интересно бы знать, кто его искалечил? – Охотно могу сообщить это, – отозвался Пилат, – ибо я был свидетелем этого. Добрые люди бросались на него, как собаки на медведя. Германцы вцепились ему в шею, в руки, в ноги. Пехотный манипул попал в мешок, и если бы не врубилась с фланга кавалерийская турма, а командовал ею я, – тебе, философ, не пришлось бы разговаривать с Крысобоем. Это было в бою при Идиставизо, в Долине Дев. – Если бы с ним поговорить, – вдруг мечтательно сказал арестант, – я уверен, что он резко изменился бы.

Когда ученые говорят о будущем, они сталкиваются с непростой задачей: как донести до общества научные данные, которые по своей природе содержат неопределенность? Например, Межправительственная группа экспертов по изменению климата (МГЭИК) для описания маловероятных, но потенциально катастрофических событий рекомендует использовать отрицательные формулировки, такие как «маловероятно» (unlikely) или «вероятность низка».

Исследование, опубликованное в Nature Climate Change, показывает, что этот лингвистический выбор может иметь негативные последствия. Ученые выяснили, что негативные формулировки подрывают восприятие научного консенсуса.

Исследователи выделяют два типа словесных оценок вероятности:
Негативные (отрицающие): «Маловероятно, что...», «Вероятность низка». Они фокусируют внимание на том, что событие, скорее всего, не произойдет.
Позитивные (утверждающие): «Есть небольшая вероятность...», «Есть небольшая возможность». Они фокусируют внимание на том, что событие все-таки может произойти.

В серии экспериментов с участием более 4000 человек ученые проверили, как эти формулировки влияют на восприятие. И вот что выяснилось:

1. Отрицательные формулировки создают иллюзию разногласий
Когда ученый описывал событие как «маловероятное», участники эксперимента считали, что с ним согласится меньше коллег, чем, когда тот же ученый говорил о «небольшой вероятности». Негативные слова подсознательно воспринимались как выражение сомнения или несогласия с более уверенным большинством.

2. Они кажутся менее научно обоснованными
Прогнозы, сформулированные негативно, участники оценивали, как менее надежные и хуже подкрепленные объективными научными данными.

3. Они ассоциируются с экстремальными и нереалистичными сценариями
Участников просили выбрать, какое повышение уровня моря можно охарактеризовать как «маловероятное». Большинство указывало на экстремальные значения, выходящие за рамки модельных прогнозов. Слова «небольшая вероятность» такого эффекта не вызывали — их связывали с умеренными, реальными значениями.

4. Эффект устойчив, но зависит от контекста
Вредоносный эффект негативных формулировок сохранялся даже после учета таких факторов, как вера в изменение климата или политические взгляды. Однако он ослабевал, когда прогнозируемые значения сильно расходились с личными ожиданиями людей (например, если прогноз был гораздо пессимистичнее того, во что человек верил).

Авторы исследования предлагают конкретные шаги по улучшению коммуникации:
- Заменить «маловероятно» на «небольшая вероятность». Вместо того чтобы говорить: «Маловероятно, что к 2100 году уровень моря поднимется более чем на 1 метр», следует говорить: «Существует небольшая вероятность того, что к 2100 году уровень моря поднимется более чем на 1 метр». Это напрямую привлекает внимание к риску, а не отвлекает от него.
- Быть осторожнее с комплиментарными формулировками. МГЭИК часто использует позитивную рамку «вероятно» (likely), говоря о более ожидаемых сценариях. Это лучше, чем «маловероятно», но, если постоянно говорить «вероятно, что катастрофы не случится», это тоже может снизить обеспокоенность.
- Использовать численные диапазоны. Там, где это уместно, стоит прямо указывать вероятности: «10-33% вероятность». Численные значения воспринимаются как более научные и вызывают больше доверия.

Неопределенность — неотъемлемая часть науки, но ее неправильная подача может стать оружием в руках скептиков. Переход с негативных на позитивные формулировки позволит честно говорить о неопределенности, не подрывая при этом веру в научный консенсус и не приуменьшая значимость потенциальных угроз. На первый взгляд кажется, что это будет верно не только для климатической повестки. А может и в целом для коммуникации на любую тему. Но это не точно:)

Источник: https://www.nature.com/articles/s41558-025-02472-1

А помните, как в школе кто-нибудь из двоечников возмущался «Зачем мне учить иностранный язык?». Ответ простой: чтобы жить дольше!

Исследование, опубликованное в журнале Nature Aging, показало, что многоязычие замедляет биологическое старение мозга и организма в целом.

Ученые проанализировали данные почти 90 тысяч человек человек из 27 европейских стран. Они рассчитали «биоповеденческий разрыв в возрасте» (BAG). Эта метрика показывает, насколько биологический возраст человека, определяемый по совокупности факторов, отличается от его возраста по паспорту.

- BAG > 0 — признаки ускоренного старения.
- BAG < 0 — признаки «омоложенного» организма.

Исследование показало, что чем больше языков вы знаете, тем сильнее защита. Наибольшая польза — у тех, кто говорит на трех и более языках.
- Люди, говорящие только на родном языке, имели в 2.11 раза большую вероятность ускоренного старения.
- Знание хотя бы одного иностранного языка снижало вероятность ускоренного старения более чем в 2 раза.
- Анализ показал, что многоязычие не просто коррелирует с здоровьем сейчас, но и предсказывает более медленное старение в будущем.

Получается, что многоязычие — это постоянная «гимнастика для мозга». Процесс выбора нужного языка и подавления ненужного в данный момент: улучшает рабочую память и когнитивную гибкость, позволяет мозгу более эффективно компенсировать возрастные повреждения и отсрочивать проявление симптомов нейродегенеративных заболеваний, способствует увеличению серого вещества в ключевых областях и укреплению нейронных связей.

Более того, исследование показало, что защитный эффект многоязычия оставался статистически значимым даже после учета страновых различий — уровня миграции, гендерного неравенства, качества воздуха, демократических институтов и социального неравенства.

Мне кажется выводы из этого исследования вполне очевидные.

- Изучение языков — это долгосрочная инвестиция в здоровье мозга, сравнимая по значимости с физической активностью и здоровым питанием.
- Поддержка и сохранение языкового разнообразия, поощрение изучения языков в школах и на протяжении всей жизни могут стать малозатратной и высокоэффективной стратегией профилактики возрастных заболеваний в масштабах всего общества.
- Хотя ранний старт полезен, нейропластичность мозга сохраняется в течение всей жизни. Начать учить язык полезно в любом возрасте.

Ученым предстоит выяснить, что именно дает основной эффект: сам процесс изучения нового языка или постоянное использование нескольких языков на регулярной основе. Ответ на этот вопрос позволит разработать максимально эффективные рекомендации и интервенции. Но мне кажется и без этого можно сделать вывод, что многоязычие — это инструмент для сохранения ясности ума и здоровья в пожилом возрасте. Не зря на своих научно-популярных лекциях в последнее время я советую развивать и укреплять нейронные связи.

Статья: https://www.nature.com/articles/s43587-025-01000-2

Когда мы говорим о научной коммуникации — мы часто используем слово модель. Классическая модель «дефицита» (ученые вещают, публика слушает). Современная модель «диалога» (ученые и общество взаимодействуют). Однако это модели не формальные. В новом исследовании ученые построили настоящую математическую модель научной коммуникации. Она описывает отношения между вниманием ученых и вниманием общества, как процесс, где два участника взаимно зависят друг от друга. Модель основана на предпосылке, что публичное и научное внимание ведут себя как сложные динамические системы, растущие по принципу S-образной кривой, но с постоянным взаимовлиянием:
- Публичное внимание подпитывается научной информацией, которую производит и распространяет научное сообщество. Без этого топлива его рост ограничен.
- Научное внимание, в свою очередь, стимулируется общественным запросом. Однако по мере роста внимания к теме активируются и «противники» (скептики, оппоненты), чье влияние может ослабить фокус научного сообщества.

Самое ценное в этой модели — она не просто описывает, а позволяет смоделировать разные сценарии и понять, какая стратегия коммуникации сработает лучше всего. Исследование выделяет два ключевых параметра для принятия решений:

Сценарий А: «Спящий» режим. Тема сложная, неочевидная или не модная (например, сохранение почв, редкие генетические заболевания). Что делать? Делать ставку на просвещение и расширение охвата. В этом режиме даже небольшие, но грамотные усилия — лонгрид, серия постов, документальный фильм — дают максимальный эффект и «будят» интерес.

Сценарий Б: «Вспышечный» режим. Тема уже на пике (как ИИ сейчас или ковид два года назад). Информационный шум оглушает. Что делать? Не добавлять шума, а стать «информационным спасателем». Фокус — на качестве, проверке фактов, структурировании данных и развенчании мифов. Ваша цель — не просто сообщить, а помочь людям в хаосе найти смысл.

Модель четко показывает: если научное сообщество само активно и громко говорит на тему с самого начала, это создает «эффект снежного кома». Последующие информационные волны будут нарастать быстрее и достигнут большего. Вывод для практиков: не ждите, пока СМИ позовут — создавайте информационные поводы сами.

Ученые проверили модель на данных о COVID-19, сопоставив графики поисковых запросов (интерес общества) и научных публикаций (интерес ученых). Модель не просто подтвердилась — она точно показала, как всплески общественного беспокойства подталкивали науку, а волны новых данных от ученых, в свою очередь, формировали новые запросы общества.

Эта модель — не просто теория, а практический чек-лист для научных коммуникаторов, журналистов и самих ученых.

Прежде чем действовать, проведите диагностику:
- На каком уровне находится общественный интерес к моей теме сейчас? На низком, среднем или зашкаливает?
- Мы, как научное сообщество, уже активно работаем в публичном поле или только выходим?

Выберите тактику, основанную на диагнозе:
- Низкий интерес + слабая активность ученых → Тактика «Первого контакта»: просвещение, ликбезы, красивые и простые материалы.
- Высокий интерес + активность ученых → Тактика «Острова стабильности»: работа с мифами, дайджесты исследований, ответы на острые вопросы.

Эта модель доказывает, что научная коммуникация — это не просто «рассказывать о науке». Это управление вниманием в сложной экосистеме. Понимая, в какой фазе находится ваша тема, и выбирая верную стратегию, можно не просто проинформировать, а построить устойчивый мост между лабораторией и обществом. И этот мост будет работать в обе стороны.

Статья: https://www.nature.com/articles/s41598-025-25756-0

В современном общественно-политическом языке устоялось деление на богатый, развитый Север и бедный, развивающийся Юг. Эта рамка начинает использоваться и в научных исследованиях. В новом исследовании, анализирующем 10 000 городов, авторы показывают экологическое неравенство на языке цифр. Для этого они разработали модель «разрушение-жертвенность-вклад»:
- Разрушение (Cost): Выбросы CO₂ на душу населения.
- Жертвенность (Harm): Концентрация взвешенных частиц PM2.5.
- Вклад (Benefit): Уровень озеленения (по спутниковым индексам NDVI).

Сначала — о главных выводах:
- Разрушение: Житель города глобального Севера выбрасывает в 2 раза больше CO₂.
- Жертвенность: Житель глобального Юга дышит воздухом, который в 2.5 раза более загрязнен.
- Вклад: Уровень озеленения похож, но на Севере это «эффект роскоши», а на Юге — часто следствие природных условий, а не целенаправленной политики.

Картина ясна: Север — «разрушитель», Юг — «жертва». Но здесь можно задать критический вопрос: а что именно мы называем «Севером» и «Югом»?

Авторы исследования используют классическое, но упрощенное деление: Север — это Северная Америка, Европа, Австралия и развитая Азия (Япония, Южная Корея). Юг — все остальное. Но так ли однородны эти группы? Сингапур, Катар, ОАЭ — это Юг? По географическому и историческому признаку — да. Но по ВВП на душу населения, уровню технологий и качеству городской среды они обогнали многие страны «Севера». Их показатели выбросов и загрязнения могут кардинально отличаться от показателей соседей по классификации. Внутри «Севера» тоже существует своя периферия. Восточная Европа, депрессивные промышленные регионы — их траектории и показатели часто ближе к «Югу», чем к богатым столицам Западной Европы.

Получается, что «Юг» — это не монолит. Усредненные данные по «Югу» могут скрыть успехи одних и катастрофическое положение других, размывая реальную картину и мешая выработке адресных решений. Исследование рискует усилить стереотип о «Юге» как о единой серой массе проблем.

Стоит отметить и высокий уровень обобщения работы. Исследование смотрит на города сверху, через спутниковые данные и статистику. Оно не отвечает на вопрос: как это неравенство ощущается на уровне отдельных районов? Элитный квартал в Джакарте может быть таким же зеленым и чистым, как район в Берлине, в то время как трущобы в том же городе задыхаются от смога. Без анализа внутригородского неравенства картина неполна.

Несмотря на все слабости, рамка Север-Юг все же скорее продуктивна. Исследование выявляет движущие силы неравенства. На глобальном Севере экологическая ситуация определяется в первую очередь социально-экономическими факторами: ВВП, потребление, площадь застройки. А вот на глобальном Юге на экологию влияет комплекс факторов: взрывной рост населения, давление на земельные ресурсы и природные условия. За этим стоят глубокие исторические и экономические причины: модель «неравного обмена». Север имеет возможность переводить экологически грязные производства в страны Юга, создавая «районы загрязнения», и продолжать поддерживать свой высокий уровень потребления, перекладывая экологические издержки на других.

Показательно, что это исследование выполнено в эпицентре одной из самых сложных экологических дилемм современности. Авторы из Китая, страны, которая на своей шкуре испытала и «жертвенность», и бремя «разрушителя». Тезис «пока глобальный Север не признает свою непропорциональную ответственность, системного решения не будет» часто звучит в общественно-политическом поле. Сейчас он становится частью и научной повестки.

Источник: https://www.nature.com/articles/s42949-025-00302-z

Хотя этот блог не личный, но есть хороший повод написать про событие, которое значимо и для мировой науки и имеет отношение ко мне (точнее я имею отношение к нему:). Завершилась первая встреча авторов второй глобальной оценки, которую готовит Межправительственная платформа по биоразнообразию и экосистемным услугам (МПБЭУ). Её цель — масштабный анализ накопленных данных об изменениях в окружающей среде, биоразнообразии и связанном с ними качестве жизни на планете. Это официальный научный «снимок» состояния нашей природы, который связывает науку с мировой политикой и практикой.
 
Платформа МПБЭУ была создана в 2012году под эгидой ООН. Первая глобальная оценка вышла в 2019 году. Подобные отчёты — это ключевые вехи в научном понимании мира. Они не создают новые первичные данные, но суммируют и систематизируют все имеющиеся знания, задавая методологические рамки для будущих исследований.
 
Над второй оценкой будут работать 117 авторов из 49 стран. Россию в этом международном коллективе представляют двое учёных, один из которых – я. Я буду одним из авторов подглавы, посвящённой драйверам изменений —факторам, которые влияют на состояние окружающей среды и биоразнообразие, а через них — и на качество жизни людей.
 
Первая встреча прошла в штаб-квартире ЮНЕСКО в Париже и была очень интенсивной. Мы обсуждали концепцию отчёта, «сверяли часы», вырабатывали общий язык и структуру. Особое внимание уделялось «сквозным темам» (например, знаниям коренных народов), которые должны быть отражены во всех главах. На всю работу отводится три года и уже в декабре нужно подготовить первый черновик главы в виде детального плана с тезисами. Конечная же цель, подвести итог тому, что наука узнала с 2019 года, выявить прогресс и пробелы в знаниях.
 
Это безусловно важная и интересная работа для ученого. Мы говорим не просто о биоразнообразии через призму «количество видов», а об устойчивости экосистем, их функциях и услугах для человечества. Это анализ сложной системы «природа —человек», где учитываются экономические, социальные и культурные аспекты. Поэтому в команде есть не только экологи, но и социологи, экономики, эксперты познаниям коренных народов.
 
Интересно, что в отличии от привычного для ученого в области естественных наук процесса, здесь нужно найти способ работать с разными типами знаний — от строгих научных публикаций до локального опыта, зафиксированного в устных историях или искусстве.
 
Участие в таком проекте — это уникальный шанс внести вклад в науку мирового уровня и самому получить бесценный опыт работы в междисциплинарной международной команде. Впереди — три года сложной, но невероятно интересной работы. Для меня большая ответственность и честь представлять в ней, среди прочего, свою экспертную область — внутренние водоёмы. Теперь я жду продолжения уже не с волнением, которое у меня было сразу после информации о том, что попал в команду экспертов, а с предвкушением. И, конечно, буду информировать о прогрессе с подготовкой отчета, в той мере, какой это возможно.

На сайте Всемирного экономического форума (ВЭФ) можно ожидать увидеть отчёты о макротрендах, аналитику глобальных рисков или протоколы совещаний в Давосе. Поэтому статья «The science of story: Turning breakthroughs into belief» для меня несколько выбивается из общего ряда (впрочем, на сайт ВЭФ я никогда не хожу, поэтому могу ошибаться). Её центральный тезис прост и даже, на первый взгляд, очевиден: передовые научные открытия останутся незамеченными, если о них не умеют рассказать.

Стоит отметить, что один из авторов материала сотрудник креативного агентства. Однако, даже если рассматривать текст как скрытую рекламу, материал предлагает структурированное и полезное практическое пособие для учёных и технологических предпринимателей, работающих в сложных для восприятия областях.

Авторы замечают, что в биоэкономике — сфере синтетической биологии, новых материалов и биотехнологий — разрыв между лабораторным прорывом и его широким внедрением часто обусловлен не недостатком потенциала, а «кризисом интерпретации». Дословно цитирую заметку: «В науке часто говорят: “пусть данные говорят сами за себя”. Но что, если данные говорят на языке, которого никто не понимает?»

Для преодоления этого барьера материал предлагает рамку из четырёх принципов:

1. От абстракции к образу: власть удачной метафоры
Здесь статья опирается на классику научной коммуникации. Такие концепты, как «озоновая дыра», «углеродный след» или «сгладить кривую» (это про COVID-19, кто не знает), совершили настоящую революцию в общественном восприятии (по мнению авторов). Они перевели сложные массивы данных в область визуального и личного. Техническая терминология обеспечивает точность и доверие в профессиональной среде, но именно метафора обеспечивает «липкость» идеи в массовом сознании.

2. Творчество как стратегия привлечения внимания
В условиях информационной перегрузки сухие факты тонут. Авторы приводят в пример нетипичные, но эффективные подходы: Рэндалл Манро (если честно не знаю кто это) объясняет квантовую механику с помощью стикменов и тысячи самых простых слов; NASA заставило мир сопереживать марсоходу Opportunity через твит «Моя батарея садится, и становится темно» (для этого сначала нужно было вести твиттер от имени марсохода); Дэвид Аттенборо превратил данные об изменении климата в эмоциональные саги, меняющие поведение людей. Все эти примеры объединяет одно — они используют эмоциональную вовлечённость и творческую подачу как инструмент для донесения сути.

3. Фокус на «зачем», а не на «как» (и здесь как раз идет нативочка от авторов)
Публика, инвесторы и регуляторы связываются не с технологическим процессом, а с решаемой проблемой. В качестве успешного кейса авторы рассказывают о своем опыте сотрудничества с биотехнологической компанией Compass Pathways, где они представили терапию псилоцибином в контексте глобального кризиса психического здоровья. Это повествование, ориентированное на цель, помогло компании привлечь заинтересованные стороны и успешно запустить клиническое исследование III фазы.

4. Коллективный гений вместо мифа об одиночке
Статья напоминает, что современные прорывы — от CRISPR до мРНК-вакцин — это результат работы многих людей. Показ этой «закулисной» сети — учёных, инженеров, регуляторов, — а не акцент на единственном гении, делает историю инновации более достоверной и устойчивой.

Выводы для практики
Независимо от того, рассматриваем ли мы этот материал как часть пиар-стратегии агентства или как самостоятельный анализ, его практическая ценность очевидна. Он подчеркивает, что сейчас коммуникационная компетенция важная часть инновационного процесса. «Сторителлинг — это не “приятное дополнение”, а рычаг изменений», - финальный тезис материала. Для тех, чья работа связана с переводом сложных технологических концепций в общественное поле, этот текст может послужить полезным чек-листом. Он призывает начинать думать о нарративе не постфактум, а на самых ранних стадиях, делая его неотъемлемой частью стратегии внедрения.

Исходная статья: https://www.weforum.org/stories/2025/12/science-storytelling-bioeconomy/

Почему «похожий» учёный вызывает больше доверия (данные США и мысли о России)

В научном журнале Nature Human Behaviour опубликованы результаты исследования, которое крайне актуально для современных дискуссий о науке и обществе. Авторы на данных за 50 лет показали: в США доверие к ученым стабильно ниже у женщин, чернокожих, жителей сельской местности, религиозных людей и тех, у кого ниже уровень образования и доходов.
А теперь главный вывод: представители этих групп больше доверяют тем ученым, которые на них похожи. Женщины — женщинам-ученым, чернокожие — чернокожим ученым, люди из провинции — ученым, выросшим в сельской местности. Это доверие основано на восприятии доброжелательности и честности «своего» ученого. Те же, кто традиционно «представлен» в науке (белые мужчины из городов с высоким статусом), в основном равнодушны к характеристикам ученого — для них важнее его компетентность и опыт.
Получается, что разнообразие в научном сообществе важно не столько как вопрос социальной справедливости или качества исследований (хотя это крайне важно). Его в первую очередь можно рассматривать как инструмент для укрепления общественного доверия к науке как институту. Если люди видят в ученых «себя», они с большей вероятностью прислушаются к их советам — будь то вакцинация, изменение климата или новые технологии.

Прочитав это исследование, я не мог не задаться вопросом: а как обстоят дела у нас? Не уверен, что подобные масштабные долгосрочные исследования о доверии к ученым в России есть (если есть – маякните). Но можно предположить, что некоторые закономерности будут пересекаться.
География и статус. Разрыв между крупными городами (особенно Москвой и Петербургом) и остальной страной в России огромен. Если в США наука сосредоточена в «несельской» местности, то у нас она гиперконцентрирована в двух столицах и нескольких научных центрах. Не похож ли «среднестатистический российский ученый» в восприятии жителя малого города или села на далекого, оторванного от его реалий «столичного жителя»? Если да, то будет ли это создавать барьер доверия?
Наследие и травмы. В исследовании отмечается, что для чернокожего населения США история злоупотреблений со стороны науки подрывает восприятие честности ученых. Есть ли подобные примеры сложных взаимоотношений науки, государства и общества в России, которые могли оставить след в коллективной памяти?
Религиозность. В США ярко виден конфликт между научным и религиозным мировоззрением. В России, при всей ее специфике, этот разлом наверно тоже присутствует, особенно в публичных дискуссиях вокруг эволюции или биоэтики. С другой стороны, что считать научным и религиозным мировоззрением и всегда ли они противостоят друг другу. Я знаю прекрасных физиков, которые при этом верующие. Здесь мне кажется есть поле для дискуссий.
Гендер. Доля женщин в российской науке формально высока, особенно на средних уровнях. Но достаточно ли видны женщины-ученые в публичном поле, в медиа, в роли главных исследователей крупных проектов? Или стереотип ученого как мужчины все еще силен?

Проблема доверия к науке — не только в «плохой коммуникации» или «недостаточной грамотности» населения. Она структурная. Наука, чей кадровый состав (и, как следствие, часто и проблематика исследований) не отражает всего разнообразия общества, рискует быть воспринятой как чужая, элитарная сила. Исследование американских коллег — это сильный аргумент в пользу того, что поддержка женщин, ученых из регионов, людей из разных социальных слоев — это не просто «красивые жесты». Это инвестиция в будущее науки, в ее способность быть услышанной и полезной для всех.

Ссылка на оригинальное исследование: https://www.nature.com/articles/s41562-025-02358-4

Конец «чистой науки»?

Есть такой научный рейтинг под названием Nature Index. Он позиционирует себя как рейтинг топовой науки. Изначально он учитывал выборку журналов с высокими импакт-факторами, к которой, кстати, у многих были претензии. Сейчас он потихоньку расширяет свой охват, в частности анонсирован рейтинг прикладной науки. Правда это опять всего лишь 25 «лучших» журналов по 5 научным направлениям. Утверждается, что журналы отобраны на основе опроса научного сообщества и наукометрических показателей.

Тем не менее результаты этого нового рейтинга крайне интересны. Сухие цифры. Исследователи из Китая внесли вклад в 56% публикаций по прикладным наукам, включенных в рейтинг. Соединенные Штаты занимают отдаленное второе место с 10% исследований в области прикладных наук за 2024 год. Десять ведущих исследовательских институтов в области прикладных наук также все находятся в Китае. Южная Корея занимает четвертое место в рейтинге прикладных наук. Она совсем немного отстает от Германии, которая находится на третьем месте. Соединенное Королевство на пятом месте, немного опережая Японию на шестом и Индию на седьмом. Франция, занимающая шестое место в общем рейтинге — по прикладным наукам находится лишь на двенадцатом месте.

Разделение Восток-Запад в прикладных науках становится явным, если посмотреть какую долю исследовательской продукции страны в Nature Index составляют прикладные науки после добавления новых журналов. Для Малайзии это почти 90%, для Китая – 52%; для Южной Кореи — 53%, для Сингапура — 49%. Сравните это с Германией (только 27% ее исследований в Nature Index относятся к прикладным наукам), Великобританией (23%), Францией и Соединенными Штатами (чуть менее 18%).

А секрет, кажется, в простой, но радикальной для Запада идее: наука — это не только знание ради знания, но и инструмент национальной стратегии.

Восток сознательно строит «инженерные общества», где публичные деньги вкладываются в технологии и отрасли, важные для суверенитета и экономики (солнечная энергетика, ИИ, электромобили). И результат налицо. Запад же, особенно США и Европа, долгое время культивировал модель «науки ради науки». Фундаментальные исследования — это святое, основа всего. Идея благородная, но, как показывают цифры, она ведет к отставанию в прикладной сфере (правда опять же в данном случае мы можем говорить, лишь про публикационное отставание).

Так что это — конец эпохи чистой науки. Собственно говоря, и в России мы видим, как гранты на фундаментальные исследования скукоживаются с каждым годом, зато растет число прикладных конкурсов. Похоже мир изменился:
- Бюджетные реалии. Стареющее население на Западе будет требовать все больше средств на здравоохранение и пенсии, обостряя конкуренцию за научные гранты. Обществу и политикам придется все чаще спрашивать: «А какую конкретную пользу принесет это исследование?»
- Жесткая конкуренция. Когда другие игроки целенаправленно и эффективно превращают научные открытия в технологии и рыночные продукты, продолжать игнорировать эту сторону дела — значит добровольно сдавать позиции.
- Запрос на суверенитет. Пандемия и геополитика показали уязвимость глобальных цепочек. Страны теперь думают не только о «знании для человечества», но и о технологической независимости. А это требует именно прикладного, стратегического фокуса.

Хочется надеться, что все же это всего лишь цикл. История науки — это маятник. После Второй мировой войны и холодной войны был мощный всплеск государственного интереса к прикладным задачам (космос, компьютеры, атом). Затем маятник качнулся в сторону большей академической свободы и фундаментальности. Сейчас он, судя по всему, снова движется в сторону «большого государственного заказа» в науке.

Даже если время «чистой науки» в ее романтическом, оторванном от реальности понимании, и правда проходит, то сама фундаментальная наука никуда не денется. Ведь она — резервуар, из которого черпают идеи прикладники.

Рейтинг Nature Index Applied Sciences https://www.nature.com/nature-index/applied-sciences

Алгоритмы успеха: что данные говорят о научпопе в TikTok*, Instagram и YouTube

Примечание: Некоторые из этих платформ сейчас недоступны в России. Исследование ценно не как руководство по конкретным сервисам, а как методологический пример того, как анализировать особенности цифровой площадки. Его выводы — об экосистемах короткого видео, визуального контента и длинных форматов — актуальны для стратегии популяризации науки в целом. И, конечно же, это пример, что такое современная научная коммуникация, коей в России по привычке называет себя каждый, но по факту почти никто не занимается.

Любому научному блогеру, наверное, интересно: почему один пост набирает сотни тысяч просмотров, а другой, казалось бы, на ту же тему и того же качества, остаётся незамеченным? Интуитивные догадки — это одно, но исследование, анализирующее успешный контент через призму данных, — совсем другое.

Ученые проанализировали 1200 успешных постов от 60 ведущих научпоп-блогеров в пяти дисциплинах за 2022-2023 годы. Для каждого из отобранных 60 профилей (по 20 на платформу) собрали показатели эффективности: лайки, комментарии, реакции, охват, вовлечённость. Для анализа брали топ-20 постов по лайкам с каждого аккаунта — то есть изучали «потолок успеха», а не средние показатели.

Тексты и транскрипцию видео пропускали через API смыслового анализа MeaningCloud. Система оценивала: полярность (шкала от -1 до +1), субъективность (факт vs. мнение), согласованность (однородность тона в тексте), иронию (наличие сарказма).

Результаты показали: каждая платформа — это своя «страна» со своими законами. Эти законы — тип потребляемого контента, ожидания аудитории и механики алгоритма — универсальны и применимы к их аналогам в любом цифровом пространстве.

TikTok — царство вовлечённости. Лайков, комментариев и реакций здесь значимо выше, чем в других платформах. Контент-лидеры отличаются объективным тоном описаний (всего 5.6% субъективности в слоганах) и минимальной иронией. Платформа вознаграждает лаконичный, фактологический и визуально динамичный формат. Это характеристика любой успешной платформы для вертикального короткого видео.

Instagram — эстетика и позитив. Здесь самая высокая положительная полярность слоганов. Описания чаще субъективны и чуть более ироничны. Это пространство красоты, личных историй и эмоционально позитивного нарратива. Принцип «визуальная лента с сильным нарративом» работает и в других фото-/видеоцентричных сервисах.

YouTube — глубина и рефлексия. Главный парадокс: при низких показателях непосредственного взаимодействия (лайки/комментарии) контент здесь наиболее субъективен и насыщен иронией. Это говорит о его роли как хранилища развёрнутых, критических и аналитических материалов. Это модель любой платформы для длинного видео или подкастов.

Успех также жёстко привязан к предметной области. Инженерно-технические и экспериментальные науки лидируют по лайкам и реакциям, в то время как социальные науки генерируют больше комментариев — то есть провоцируют дискуссию.

Анализ тональности выявил характерные паттерны:
- Инженерия/Физика/Математика: успешен чёткий, объективный, объясняющий контент.
- Социальные науки: успех строится на провокации к диалогу, обсуждении спорных тем.
- Медицина: баланс объективности и позитивного тона. Эмоционально заряженные, но основанные на фактах сообщения с личными историями работают лучше всего.

Наиболее контринтуитивный вывод исследования: нет прямой связи между эмоциональной позитивностью контента и его вовлечённостью. Гораздо большее значение имеют:
- Соответствие формата платформе (короткое видео vs. лента vs. длинный формат).
- Учёт дисциплинарной специфики коммуникации (объективность vs. дискуссия).
- Длина контента (краткость усиливает эмоциональную интенсивность).

Стратегия успеха выглядит так: платформа «А» (короткое видео) — для привлечения и виральности, платформа «Б» (длинный формат) — для углубления и авторитета, платформа «В» (визуальная лента) — для формирования сообщества и эстетики.

Оригинальная статья: https://www.sciencedirect.com/science/article/pii/S0747563225003139

Пятничный контент должен быть легким. Поэтому поговорим про …. Голлума:)

Сталкивались ли вы с тем, что ученый считает какую-то тему или объект исследования своим и не хочет допускать к нему других. А может вы и сами почувствовали ревность, когда коллега из другого института опубликовала статью с данными, отобранными на «вашей поляне». Если да, то спешу поздравить, вы столкнулись с эффектом Голлума в науке. Определение ввел в обиход в 2022 году Хосе Вальдес, сотрудник German Centre for Integrative Biodiversity Research. Недавно у него с коллегами вышла еще одна статья, где авторы на основе опроса 563 ученых из 64 стран в области экологии и охраны природы показывают, как этот эффект губит исследования и карьеры.

Итак, по данным опроса с этим эффектом сталкивался каждый второй (44%) исследователь. При этом главными «хранителями прелести» чаще всего выступают признанные эксперты и «звезды» науки, которые используют свой статус для контроля над направлением исследований.

А вот наиболее уязвимыми оказались начинающие исследователи (более половины (54%) сталкиваются с эффектом Голлума в аспирантуре) и ученые из уязвимых групп (исследователи, относящие себя к маргинализованным группам (по этническому, гендерному признаку, с инвалидностью и др.), сталкиваются с проблемой чаще (46.4%) и ощущают ее острее из-за наложения дискриминации).

Карьерные последствия эффекта оказались катастрофичными:
39% были вынуждены сменить тему или методику.
23% перешли в другую группу или институт.
18% ушли в совершенно новую область исследований.
13% покинули академию, уйдя в индустрию или консалтинг.
6% (каждый двадцатый из пострадавших!) ушли из науки вообще.

Авторы отмечают, что 20% опрошенных признали, что, возможно, и сами проявляли подобное поведение. Его движущие силы укоренены в системе:
- Ограниченность финансирования и позиций заставляет видеть в коллегах угрозу.
- «Если я поделюсь данными, мою статью опубликуют позже или не дадут следующий грант».
- Токсичные модели, перенятые от руководителей, воспринимаются как норма.
- «Со мной так поступили, теперь и я так буду».
- Желание защитить хрупкую экосистему или данные от неопытных рук.

Авторы исследования спросили ученых, как же изгнать Голлума из академии и составили список действий

Институциональные реформы (сверху вниз):
- Перестать судить ученых только по формальным индексам (цитируемость, Хирш, и т.п.). - Ввести критерии менторства, коллаборации, качества преподавания.
- Увеличить число долгосрочных контрактов и базового финансирования для молодых ученых, снизив градус конкуренции за выживание.
- Принять и применять прозрачные политики в отношении авторства, владения данными и разрешения конфликтов.

Культура открытой науки и подотчетности:
- Требовать открытых данных и кода как условия публикации и получения грантов.
- Создать независимые структуры для этических жалоб с защитой от репрессий.
- Активнее внедрять двойное слепое рецензирование для статей и грантов.

Поддержка и менторство:
- Обязательные курсы по этичному менторству и управлению для всех, кто берет студентов и постдоков.
- Формальные и неформальные peer-to-peer группы, где молодые ученые могут получить совет и поддержку.
- Внешние комитеты для ежегодной оценки прогресса аспирантов, чтобы изолировать их от давления недобросовестного руководителя.

Все мы помним, как закончил Голлум. Одержимость единоличным владением «прелестью» исказила душу, изолировала от мира и в конечном итоге привела к гибели. Ученый исповедующий эти принципы обречен на ту же участь. Он(а) сгорит в огне собственной токсичности, изоляции и бесплодной конкуренции, утянув за собой в пропасть идеи, открытия и таланты. Цепляясь за данные, темы и статус как за «прелесть», мы не просто вредим коллегам – мы уничтожаем саму науку, которая питается сотрудничеством, доверием и свободным обменом идеями.

Статья: https://www.cell.com/one-earth/fulltext/S2590-3322(25)00140-X

Тема здорового питания – одна из наиболее актуальных для современного мира. У нее много разных аспектов, и один из важных – влияние пищи на состав кишечной микрофлоры. В целом мы уже знаем, что состав микрофлоры влияет на здоровье и вероятность многих заболеваний. Ученые продолжают укреплять эти знания. В свежей статье, опубликованной в журнале Nature, ученые проанализировали данные более 34 000 человек и создали рейтинг кишечных бактерий, связанных с диетой и кардиометаболическим здоровьем. Исследование демонстрирует, как пищевые привычки влияют на состав микробиома (так ученые называют сообщество микрорганизмов, которые живут в нас) в сторону его «оздоровления». Работа подтвердила известные связи и выявила сотни ранее неизученных бактерий, ассоциированных с благоприятными и неблагоприятными маркерами здоровья. Основной вывод заключается в том, что качество питания напрямую и закономерно изменяет состав микробиома, сдвигая его в сторону, статистически связанную с улучшением метаболических показателей.

Ключевым результатом стала разработка «Рейтинга здоровья микробиома» — системы, ранжирующей 661 вид кишечных бактерий по степени связи с благоприятными маркерами кардиометаболического здоровья. Бактерии с низким рангом чаще встречались у людей с более здоровыми показателями, а с высоким — у лиц с повышенными рисками. Параллельно созданный «Диетический рейтинг микробиома» показал сильную согласованность с рейтингом здоровья, что означает совпадение бактерий, ассоциированных с высоким качеством диеты, богатой цельными продуктами, клетчаткой и растительной пищей, с бактериями, связанными с хорошим здоровьем.

Многие бактерии, наиболее тесно связанные с хорошим здоровьем, оказались некультивированными и неохарактеризованными, но при этом статистически чаще встречались у людей с высокими баллами по индексам здорового питания. В противоположность этому, многие хорошо изученные «неблагоприятные» виды были устойчиво ассоциированы с низким качеством питания.

Рейтинг успешно прошел проверку: у людей с нормальным весом количество и доля «благоприятных» бактерий были значимо выше, чем у людей с ожирением, где преобладали «неблагоприятные» виды. Анализ данных по заболеваниям, таким как сахарный диабет 2 типа и сердечно-сосудистые болезни, показал, что у здоровых людей «благоприятных» бактерий больше, а «неблагоприятных» — меньше, чем у пациентов.

Наиболее убедительные данные получены на участниках, которые перешли на персонализированную диету или принимали пребиотическую смесь. У них наблюдалось не только улучшение метаболических маркеров, но и закономерное увеличение доли бактерий с «благоприятным» рангом и снижение доли «неблагоприятных» видов. При этом бактерии, чья доля росла после диетических изменений, имели значительно более благоприятные ранги. В контрольных группах, не менявших диету, значимых сдвигов не наблюдалось.

Авторы подчеркивают, что исследование выявляет устойчивые ассоциации, а не доказывает причинно-следственную связь на уровне механизмов. Тем не менее, полученные данные делают цепочку «диета → микробиом → маркеры здоровья» крайне убедительной.

Практические выводы заключаются в следующем.
1) диета является мощным инструментом целенаправленного смещения микробиома в сторону более здорового профиля за счет увеличения доли клетчатки, цельных растений и сокращения ультраобработанных продуктов.
2) критическую роль играют пребиотики — неперевариваемые компоненты пищи, такие как клетчатка и резистентный крахмал, которые служат субстратом для роста полезных бактерий. Их ферментация приводит к продукции короткоцепочечных жирных кислот, выполняющих важные метаболические и противовоспалительные функции. Основные пищевые источники пребиотиков – корнеплоды, луковые овощи (лук, чеснок, лук-порей), спаржа, артишоки, злаковые (овес, ячмень), бобовые, а также некоторые фрукты и ягоды.
3) микробиом может рассматриваться как объективный биосенсор реакции на диету, что открывает путь к персонализированной нутрициологии.

Оригинальное исследование: https://doi.org/10.1038/s41586-025-08564-y

Люди любят рейтинги. И хотя с появлением любого нового индекса его метрики начинают девальвироваться, мы всё равно не можем без них. Недавно в Шанхае представили Глобальный индекс научной коммуникации городов (GSCCI), разработанный под руководством Цзянь Сюй из Шанхайского университета Цзяо Тун. Как отмечает Сюй, «способность достоверно и ясно сообщать о науке становится всё более важным конкурентным преимуществом».

Задача рейтинга — формально оценить и ранжировать все наши сайенс-слэмы, научно-популярные лекции, открытые лабораторные и прочие популяризаторские активности. Для этого используются четыре параметра: видимость исследователей и институтов (научное сообщество); роль университетов, медиа и публичных учреждений (организованная коммуникация); публичное участие в мероприятиях и онлайн-дискуссиях; и сила цифровой инфраструктуры, обеспечивающей коммуникацию. Методология, основанная на открытых глобальных данных, подробна и воспроизводима — что особенно ценно для профессионалов.

В рейтинге пока только 40 городов, отобранных по экономическим, демографическим и научным критериям с учётом географического баланса. Авторы называют этот список «панелью глобальных игроков».

Лидерство ожидаемо захватили города развитых стран: Нью-Йорк, Лондон, Бостон, Сан-Франциско и Токио. Москва занимает 33-е место, демонстрируя заметный дисбаланс. С одной стороны, столица России показывает сильный результат в сфере публичного участия (12-е место), что говорит о традиционно высокой посещаемости научно-популярных мероприятий. С другой, её позиции в организованной коммуникации (36-е место) указывают на слабую институциональную поддержку, неразвитые медиаплатформы и низкую международную видимость.

Рейтинг выявляет и городские «специализации». Пекин преуспевает в онлайн-среде, Бостон — в университетской коммуникации (но отстаёт в работе с широкой публикой), а для многих европейских городов характерны стабильные офлайн-программы при медленной цифровизации.

Но главное — индекс обнажает системные проблемы. Первая — разрыв между научным сообществом и обществом (Лондон №1 по активности учёных, но №36 по офлайн-участию публики). Вторая — региональное неравенство в инфраструктуре: научно-популярные площадки сконцентрированы в Северной Америке и Западной Европе. Третья — разрыв между цифровыми возможностями и их использованием: Дубай лидирует по скорости интернета, но лишь 16-й по уровню онлайн-обсуждений науки.

Ключевой вывод: эффективные города добиваются успеха за счёт «трёхсторонней связи» между правительством, учёными и обществом. В 2027 году в Шанхае пройдёт крупная конференция по научной коммуникации (PCST), и Сюй планирует использовать её для запуска рабочих групп по общим метрикам и расширения обучения.

Мне очень близка эта идея. Как сказал Цзянь Сюй, «Наука имеет наибольшее значение, когда её понимают и доверяют ей». Этот рейтинг смещает фокус с организаций (рейтинги университетов или научных центров) на города, предлагая первый инструмент для измерения и целенаправленного развития их критически важной способности — быть мостом между знанием и обществом.

Рейтинг: https://icy.sjtu.edu.cn/info/1471/3441.htm#_Toc197196000

Что-то меня мотает – от научной коммуникации, до солончаков Африки. С другой стороны, почему бы и нет. Пишу, что цепляет здесь и сейчас. Если интересует, что-то другое или конкретное, просто дайте знать в комментариях.

Новое исследование, опубликованное в Nature Ecology & Evolution, раскрывает неожиданную силу, которая столетиями формировала ландшафты Африки и тысячелетиями – судьбы человеческих цивилизаций. Речь идет о простом химическом элементе – натрии (Na). Работа международной команды ученых показывает, как распределение и плотность крупнейших африканских травоядных – слонов, носорогов, жирафов – зависит от доступности натрия в растениях.

Натрий жизненно важен для всех животных. Он участвует в работе нервной системы и мышц, но для большинства растений он не является необходимым. В результате его содержание в растительных тканях становится лотереей, зависящей от внешних условий, и может различаться более чем в тысячу раз. Ученые построили карты доступности натрия в Африке южнее Сахары и выявили четкие градиенты: основным источником элемента служат морские аэрозоли, приносимые ветрами, что делает прибрежные районы богаче; внутри континента критическую роль играют локальные «оазисы» — поймы рек, солончаки и богатые натрием геологические формации. При этом травы, которыми питаются пасущиеся виды, в среднем содержат в два раза больше натрия, чем листва деревьев и кустарников, давая поедателям травы неожиданное физиологическое преимущество.

Главное открытие – демонстрация, как этот градиент ограничивает саму жизнь. Анализ показал, что плотность животных тяжелее 1000 кг — слонов, носорогов, жирафов — начинает резко снижаться, когда концентрация натрия в их пище падает ниже критического уровня примерно в 100 мг/кг. Это объясняет давнюю загадку «исчезнувших гигантов»: обширные, покрытые лесом территории Центральной и Западной Африки, такие как бассейн Конго, имеют крайне низкое содержание натрия в растениях. Именно здесь, несмотря на обилие зелени, исторически наблюдалась аномально низкая плотность этих видов. Ученые предположили, что именно дефицит натрия является природной преградой, сдерживавшей их расселение, — преградой, действовавшей задолго до появления современного браконьерства.

Мне сразу пришла в голову историческая параллель. Люди, биологически такие же зависимые от натрия существа. Наши предки, особенно в глубине континентов, вдали от моря, сталкивались с той же физиологической проблемой, что и слоны в бассейне Конго, — хроническим дефицитом жизненно важного элемента. Но мы не просто мигрировали к природным солончакам; мы начали искать, добывать, транспортировать, торговать и воевать за соль.

Когда-то соль обменивалась на золото в равном весе. Города росли вокруг соляных источников и шахт (и соленых озер), а контроль над ними давал власть и богатство. Римским легионерам платили salarium argentum — деньги на соль, откуда и произошло слово «зарплата» (salary). Налоги на соль становились причиной бунтов, а ее доступность — вопросом государственной безопасности.

Соль стала культурным символом («разделить хлеб и соль»), сакральным элементом в ритуалах очищения и технологическим катализатором. Умение консервировать пищу (соление мяса, рыбы) позволило человечеству создавать запасы, преодолевать сезонность голода и совершать многомесячные морские путешествия. Открытие Америки стало возможным благодаря бочкам с солониной.

Получается структура африканских экосистем и история человеческой цивилизации держатся на одном и том же фундаментальном принципе: распределение ключевых биогенных элементов определяет распределение и характер жизни. Мы прошли путь от поиска природных солончаков, как любое другое животное, до создания глобальных сетей обмена. Забавно, что сейчас, кардинально изменив цикл натрия на планете, мы страдаем не от дефицита, а от избытка соли в рационе, который ведет к гипертонии.
Ссылка на статью про слонов: https://www.nature.com/articles/s41559-025-02917-y

На эту тему, пожалуй, я опубликую два поста. Как у Воланда, сеанс магии с ее разоблачением. Для начала немного магии. Вышла интересная статья, про географическое распределение мировой «научной элиты». Элитой авторы называют ученых из списка Джона Иоаннидиса – списка наиболее цитируемых учёных мира (Top-2%) на основе данных Scopus.

Итак, география мировой научной элиты не просто неравномерна — она демонстрирует экстремальную и усиливающуюся концентрацию. Всего четыре городских кластера — Нью-Йорк, Бостон, Лондон и район залива Сан-Франциско — аккумулируют 12% всех «звездных» ученых планеты. Эти места стали самоподдерживающимися центрами превосходства, где плотные сети сотрудничества, локальный неформальный обмен идеями и доступ к ресурсам создают притяжение для талантов.

На этом фоне наиболее ярким и по факту единственным изменением за последние годы стало восхождение Пекина, который всего за пять лет удвоил число своих звездных ученых и вошел в глобальную топ-десятку. Этот успех стал результатом не единичных мер, а десятилетней комплексной национальной стратегии с масштабными инвестициями. При этом «Глобальный Юг», включая Африку и Латинскую Америку, остается на периферии научного прогресса. Здесь даже выдающиеся исследователи часто остаются «одинокими звездами», лишенными критической массы коллег и инфраструктуры для формирования полноценных инновационных кластеров.

Чтобы измерить глубину неравенства, авторы применили количественные инструменты. Индекс Джини для глобального распределения ученых по городам приближается к значению 0.90. Это превышает неравенство в распределении многих экономических благ и свидетельствует о том, что мировая наука контролируется крошечной долей городских центров. Анализ внутри отдельных стран показал, что процесс концентрации носит универсальный и усиливающийся характер: во многих странах, включая Великобританию и Швейцарию, внутренний индекс Джини за пять последних лет вырос, указывая на дальнейший отток научной элиты в национальные столицы и мегаполисы из региональных университетских центров.

Дисциплинарный срез выявил важную деталь: хотя степень кластеризации варьируется от экстремальной в клинической медицине до умеренной в философии, общим трендом для большинства научных областей является движение к большей географической концентрации. То есть даже те науки, которые теоретически могут развиваться в удалении от крупных центров, все сильнее подчиняются логике агломерации.

Исследователи также рассчитали Индекс генерации знаний, который оценивает города не только по количеству, но и по качеству — среднему уровню влияния их научной элиты. Анализ выявил сильную положительную корреляцию между этими двумя параметрами: города с большим числом звездных ученых, как правило, являются и домом для ученых с более высоким совокупным влиянием.

Кстати, в статье есть данные как по лидерам –городам, которые за последние 5 лет показали наибольший прирост в количестве звездных учёных, так антилидерам. Москва занимает «гордое» четвертое место с конца. Предвижу политическую интерпретацию (и скорее всего в данном случае она будет верна). Но в антирейтинге «утраты научных звезд» Москва уступает, например, австралийскому Брисбану и канадскому Виннипегу, неподалеку расположился и немецкий Мюнхен. Так что причины утраты лидерства могут быть разные.

Итоговый вывод исследования прост: география научного превосходства устойчива. Перед политиками встает дилемма: инвестиции в науку и инновации, призванные стимулировать региональное развитие, на практике часто действуют как «антирегиональная» политика, так как ресурсы и таланты в конечном счете перетекают в уже доминирующие центры, усиливая пространственное неравенство. Поэтому работа по созданию новых точек роста, должна быть не просто масштабной, но и комплексной, долгосрочной и ориентированной на формирование целостной системы, способной конкурировать как по количеству, так и по качеству интеллектуального капитала.

Статья: https://rgs-ibg.onlinelibrary.wiley.com/doi/10.1111/tran.70055

Я обещал два поста на эту тему — «Сеанс магии» и «Её разоблачение». В прошлый раз мы обсудили исследование о географическом распределении мировой научной элиты. Волшебство цифр показало почти магическую концентрацию — распределение следует жесткому принципу Парето, где всего четыре города аккумулируют около 12% всех «звездных» ученых мира. Магия этого «сеанса» заключалась в очевидном, почти фаталистичном выводе: региональные усилия по развитию науки часто бессмысленны, так как ведут лишь к подпитке уже существующих гигантов.

Впервые с этой идеей я столкнулся еще в 2013 году, выступая в Новосибирске про поддержку мобильности молодых ученых. Тогда в журнале Nature вышла статья, оценивающая глобальную мобильность в науке. В ней, в частности, приводился пример Баффало и Бостона: инвестиции Баффало в науку готовят кадры, но те быстро переезжают в Бостон, который становится все сильнее, а Баффало остается лишь «транзитной зоной». Эта логика, лежащая в основе «сеанса магии», кажется мне неполной.

Не люблю сравнивать науку со спортом, но все же приведу аналогию. Следовать такой логике — все равно что утверждать: смысл есть только у клубов, побеждающих в Лиге чемпионов, а все остальные — бессмысленны, ведь они никогда не станут чемпионами. Но нет: существуют высшая лига, первая, вторая и даже поселковые команды. С одной стороны, эта многоуровневая система служит механизмом отбора и концентрации лучших на вершине пирамиды. С другой — можно прекрасно реализовывать свои умения и амбиции, играя в лиге рангом ниже. В конце концов, смысл любого дела не всегда в том, чтобы стать первым.

Поэтому идея, что развивать науку имеет смысл лишь затем, чтобы стать условным Бостоном или Пекином (единственным, кто ворвался в научную элиту в последние годы благодаря целенаправленной политике), мне кажется ошибочной. Смысл присутствия науки в городе или регионе — не только в борьбе за первое место в мировом рейтинге. Наука — это и экспертиза для местного сообщества, и поддержка для лиц принимающих решения, и кузница кадров для наукоемких производств, и, наконец, инструмент формирования критического мышления и образования. Наука важна не только как магнит для звездных ученых.

Безусловно, для ее развития нужна критическая масса. Без нее возникает риск местечковости, «скудости ландшафта», когда не с кем обменяться идеями. Можно предположить, что с развитием интернета и удаленной работы географические барьеры ослабнут. Однако исследования, включая упомянутое, показывают: несмотря на все усилия последних лет, в том числе вынужденный переход на удаленку во время пандемии, концентрация науки продолжается.

Таким образом, с одной стороны, существуют топ-хабы, стягивающие ресурсы со всего мира. В регионах есть свои «хабчики», фокусирующие активность на своем уровне. То есть масштаб «высших лиг науки» может быть разным — от мирового до регионального. Причем в науке это не прямая аналогия со спортом: даже региональный центр может быть участником «высшей научной лиги».

Любой регион, заинтересованный в долгосрочном развитии, а не в роли временной базы для «вахтовиков», должен выстраивать полноценную систему. Это хорошо понимали, например, в Советском Союзе, создавая академгородки — центры, где наука сочеталась с культурой, образованием, промышленностью и условиями для полноценной жизни.

Поэтому «разоблачение» заключается в следующем: статьи, оценивающие науку исключительно через призму «звезд» и глобального доминирования, предлагают неполную картину. Магию сверхконцентрации необходимо развеивать, интегрируя разные типы метрик — например, оценивая вклад науки в жизнь местного сообщества, в развитие человеческого капитала и региональной экономики. Только так можно сбалансированно оценивать присутствие науки в разных точках мира, а не ставить под сомнение региональные усилия на том лишь основании, что «невозможно создать Бостон».

А вот и отличный повод вновь вспомнить про соленые озера, которые могут рассказать о далеком прошлом нашей планеты. Только представьте: солёное озеро медленно (а может и быстро, как, например, высохло Аральское море) высыхает под солнцем 1,4 миллиарда лет назад. В тот момент мир населяли лишь бактерии и самые первые водоросли. А в крошечных пузырьках воздуха, которые намертво запечатала в кристаллах соли испаряющаяся вода, осталась атмосфера той эпохи.

Ученые «распечатали» эти пузырьки и проанализировали состав воздуха, который старше динозавров на целый миллиард лет. Ученые давно обнаружили такие пузырьки, но долгое время расшифровать эти послания из прошлого было почти невозможно. Газы в пузырьке смешиваются с древним рассолом, искажая картину. И вот сейчас они создали методику, которая позволила впервые получить точные данные.

Что же узнали ученые?
- Кислорода в атмосфере было больше, чем думали — около 3.7% от современного уровня. Этого вполне хватило бы для животных, но они появятся лишь через сотни миллионов лет. Возможно, ученые поймали краткий «кислородный всплеск» в середине так называемого «скучного миллиарда» (скучный миллиард – это миллиард лет жизни нашей планеты, когда кроме бактерий на ней никого не было).
- Углекислого газа было в 10 раз больше, чем сегодня. Это объясняет, почему в ту эпоху не было глобального оледенения, несмотря на менее яркое молодое Солнце. Климат, судя по всему, был довольно мягким.
Получается, что в кристалле обычной соли может храниться целый мир. Эти данные меняют наше понимание того, как медленно, рывками, готовилась планета к появлению сложной жизни. И как тонко были связаны между собой климат, состав воздуха и эволюция.

Давайте перед Новым годом, в этом безумном ритме, когда все уже ничего не успевают, отвлечемся от строгого формата научного блога и разожжём одну актуальную тему. Поговорим о магической фразе, которую я сам периодически ловлю у себя в голове и слышу от знакомых: «Я ничего не успеваю». Произносят её с особым шиком. С одной стороны — это элегантная отговорка, благородный намёк на то, что в прекрасном будущем дело будет сделано. С другой — в этой фразе звучит неподдельная гордость! Мол, смотрите, какой я востребованный штучный специалист, мой график трещит по швам от сверхважных задач, и да, я настолько эффективен, что просто физически не могу успеть всё это великолепие.

Так вот, должен вас разочаровать, мои высокоэффективные котики. Если вы, как и я порой, ловите себя на мысли «я ничего не успеваю», спешу сообщить: это не бэджик крутости. Это, как правило, симптом двух простых вещей. Во-первых, неорганизованности. А во-вторых, в нашем расписании есть что-то лишнее. То, без чего мир бы не рухнул, а мы — стали чуть счастливее.

А делаем мы это лишнее по разным, в общем-то, смешным причинам: не можем сказать «нет» (вдруг человек обидится?), тащим за собой гири старых обязательств («я же всегда это делал!») или панически боимся, что, отказавшись, навсегда закроем какую-то волшебную дверь в светлое будущее. Итог, увы, предсказуем: аврал, работа на износ, нервотрёпка и качество, которое нас самих не радует.

Что же делать? Есть два проверенных способа.

Первый — научиться говорить «нет». Да, это страшно — кажется, что весь мир отвернётся. Но без этого навыка вы, как белка в чужом колесе, будете бежать по траектории, заданной кем-то другим.

Второй — делегировать. Искусство отпускать контроль. Нужно смириться с мыслью, что коллега или партнёр сделают что-то не в точности так, как
виделось вам в ваших идеальных фантазиях. Зато вы сохраните рассудок.

Сегодня, к счастью, есть и третий, технологичный союзник — искусственный интеллект. Он отлично справляется с рутиной, с которой мы сами не справляемся годами. Но два кита — «нет» и делегирование — всё равно остаются фундаментом, на котором стоит если не покой, то хоть какое-то подобие порядка.

Понимаю, что эта заметка может зацепить многих, но если вы, как и я, иногда, в этом узнаёте себя — может, это и есть тот самый дружеский тычок, чтобы сделать глубокий вдох и пересмотреть свой «список всего»?

А в следующем посте психотерапевта-любителя поговорим, что делать, если вы, наоборот, всё успеваете и у вас даже остаётся время.:)

Представьте, что вы — крошечный планктонный организм в бескрайнем океане. Ваша цель — подняться вверх, к свету и пище, но ваша собственная скорость плавания ничтожна по сравнению с мощными течениями. Казалось бы, шансов нет. Однако природа нашла изящное решение: серфинг на турбулентности.

Исследование, опубликованное в Journal of Experimental Biology, предоставляет экспериментальные доказательства того, что зоопланктон не просто пассивно дрейфует, а активно использует турбулентность для эффективного перемещения в водной толще.

Традиционно считалось, что планктонные организмы в турбулентности ведут себя пассивно. В этом случае их ориентация и крен в водной толще должны определяться вращением водного потока, который наклоняет организм, и тот просто следует за этим наклоном, как тростинка за течением. Оказалось, что личинки морской улитки все делают наоборот. Вместо пассивного следования за вихрем, они активно поворачиваются против направления его вращения. Наклоняясь против вихря, личинка целенаправленно «заплывает» в области восходящих потоков внутри турбулентности. Это как ловить нужную волну на серфе, чтобы не грести самому, а позволить ей нести вас к берегу.

Ученые поместили личинок в бак, генерирующий контролируемую турбулентность разной интенсивности («слабая», «средняя», «сильная»), и с помощью высокоскоростной съемки отслеживали одновременно движение каждой личинки и поле течения жидкости вокруг нее. Анализ показал отрицательную корреляцию между горизонтальной скоростью личинки и локальной завихренностью воды. Именно так вела бы себя идеальная модель «серфингиста», разработанная ранее в теоретических работах.

Наблюдения показали, что личинки не просто хаотично болтались в потоке, а статистически значимо чаще оказывались в зонах с вертикальной скоростью, направленной вверх. Для личинок поздней стадии развития этот эффект был настолько выражен, что их чистая скорость подъема (плавание + поток) более чем вдвое превышала их собственную скорость плавания. Турбулентность превратилась в транспортный лифт.

Работа доказывает, что для понимания распределения планктона недостаточно моделей пассивного переноса. Активное, пусть и небольшое, поведение может кардинально менять картину. Умение «оседлать» турбулентность может позволить личинкам эффективнее достигать богатых пищей поверхностных слоев и контролировать свое положение в толще воды. Впрочем, пользу такого поведения в реальном мире еще предстоит доказать.

Как бы то ни было, исследование стирает грань между «пассивным» планктоном и активными пловцами. Крошечные личинки, вопреки своему размеру, оказываются искусными навигаторами в турбулентном мире океана. Их стратегия «активного серфинга» — прекрасный пример того, как живые организмы эволюционно приспосабливаются, чтобы превращать вызовы среды в свои преимущества.

Источник: https://journals.biologists.com/jeb/article/228/24/jeb251123/370170/Plankton-active-response-to-turbulence-enables