Колебания уровня политических репрессий отражают общий фон всей политической жизни в стране. Когда происходит ужесточение контроля и общей политической линии по отношению к инакомыслящим и вообще к населению собственной страны, тогда и растёт количество репрессий. Это очевидно, и, конечно, советская история это очень хорошо показывает.

Во времена Сталина тоже были существенные колебания. Все помнят 1937 год, но был всплеск репрессий в 1948-1953 годах, а в промежутках количество пострадавших было существенно меньше, хотя репрессии не прекращались. Мы прекрасно знаем про хрущевские реабилитации, но надо вспомнить и аресты в конце 1950-х годов молодых активистов, по большей части историков, пытавших создать неофициальные марксистские социалистические или коммунистические группы, где бы критически рассматривалась история СССР, и предлагались альтернативы. В целом, конечно, уровень репрессивности в СССР после смерти Сталина упал, но при Брежневе вырос до довольно серьёзного уровня примерно к началу 1970-х годов и оставался высоким всё десятилетие. В этот период были арестованы и мы с Павлом Кудюкиным.

Однако при Брежневе и количество, и социальное качество репрессий было совершенно другим. В колонии я не имею под рукой данных о масштабах политических репрессий при Хрущеве и Брежневе, да и количестве политзэков в современной России мы знаем по косвенным оценкам. Тем не менее, конечно, речь идёт о тысячах людей, по некоторым расчётам — до десяти тысяч, хотя это нужно уточнять.

При Брежневе даже на пике арестов в 1979-80 годах ничего подобного не было, да такое невозможно было даже представить. Речь шла о сотнях, может быть, о тысячи с чем-то в том случае, если учитывать всех сидевших в тюрьме, а не только тех, кто был арестован за последние 2-3 года.

Что о качества репрессий, то ясно, что состав репрессированных очень сильно изменился. Об этом я и читал, и сам уже не раз говорил. Средний политический заключенный в СССР при Брежневе — это либо политический диссидент с некоторой историей, либо молодой активист, какими были, например, мы с Павлом Кудюкиным, то есть люди, которые создавали неофициальные, нелегальные кружки — марксистские или иного направления. То есть по большей части политзаключённые в СССР — это интеллигенты, в первую очередь, — молодые.

Сегодня же, находясь в тюрьме, я наблюдаю за людьми, имеющими политические статьи, и могу сказать, что собирательный образ политзэка существенно изменился, стал более народным, гораздо более демократическим в социологическом понимании. Действительно, тракторист у нас есть, механик, токарь, охранник, дальнобойщик и т. д. Сегодня, как я могу судить по своим наблюдениям, часто сажают просто за выраженную политическую позицию, не связанную ни какими-то действиями, ни с агитацией и пропагандой, ни, тем более, с созданием кружка.

Репрессии стали более массовыми, более народными и при этом более страшными. Дело в том, что люди не понимают границы. В советское время было довольно чётко понятно: вот это можно, это нельзя, и, если ты перешёл границу, ты рискуешь, а если ты рискуешь долго и настойчиво, то рано или поздно до тебя доберутся. Человек мог контролировать ситуацию, было понимание того, какие самиздатовские журналы можно издавать долго, но со стопроцентной гарантией ареста, а какие пройдут несколько выпусков и закроются сами без последствий.

В наше время никаких гарантий нет, современные репрессии — это стохастическая и крайне нервирующая история. С одной стороны, всех людей с критической позицией посадить невозможно, с другой стороны, схватить могут любого и абсолютно непонятно, за что.

Итак, сегодня мы имеем всплеск политических репрессий, который отражает тяжёлое состояние политической реальности в нашей стране.