Зарисовка по Genshin Impact
‧˚₊‧┈┈┈┈┈┈┈┈┈‧₊˚‧
Вода помнила всё.
Она помнила первый крик новорождённого, помнила слёзы влюблённых, помнила тихий шепот умирающих. И Нёвиллет, Гидро Дракон, Верховный судья Фонтейна, чувствовал это всё. Каждую каплю, каждую струйку, каждый океанский прилив, что бился в такт с его собственным сердцем — или тем, что заменяло ему сердце.
Его кабинет в Палате Мермония был тихим и строгим, как склеп. Воздух был наполнен запахом старой бумаги, чернил и едва уловимой, вечной свежестью воды. Здесь, за своим массивным дубовым столом, он был не человеком, а функцией. Живым воплощением Закона. Его приговоры были безупречны, его логика — неумолима, как течение реки, рано или поздно стирающей в порошок любую скалу.
Но сегодня вечером что-то было не так.
Дело было простым, почти банальным — кража со взломом. Но на свидетельских показаниях стояло имя: старая женщина, мать обвиняемого. Её слова были путаными, полными отчаяния и слепой материнской любви. Она описыла, как её сын, этот «добрый мальчик», приносил ей по вечерам свежие булочки, как читал ей вслух, когда у неё болели глаза.
И Нёвиллет, слушая судебного писаря, зачитавшего её показания, вдруг почувствовал это.
Не факты. Не логические нестыковки. А чувство. Тёплое, густое, липкое, как смола. Отчаяние, смешанное с надеждой. Любовь, которая ослепляет и заставляет лгать перед лицом самого Правосудия. Оно витало в воздухе, просачивалось сквозь стены, достигало его… через воду.
Вода в кубке на его столе, вода в воздухе, влага в самих стенах дворца — всё это донесло до него эхо её слёз. Он физически ощущал их солёный привкус на своём языке, жгучую боль в её горле, сжимающую пустоту в её груди.
Он отложил перо. Его пальцы, длинные и изящные, сжались.
«Почему? — прозвучал в нём беззвучный вопрос. —Почему эта тленная, кратковременная жизнь может порождать такие всепоглощающие бури?»
Он смотрел на свои руки. Руки, которые могли вызвать прилив, способный смыть город. Руки, которые держали перо, подписывающее смертные приговоры. Но они не могли понять, как держать ту хрупкую, дрожащую руку старой женщины, чтобы утешить её.
Он был могуществен. Он был древен. Он был фундаментальной частью этого мира. Но в тот момент он чувствовал себя бесконечно чужим. Чужим в своём же кабинете, чужим среди этих людей, чью судьбу он вершил.
Он подошёл к огромному окну, выходящему на шумные улицы Фонтейна. Внизу кипела жизнь. Смех, споры, песни, крики уличных торговцев. Всё это было для него как сложная, многослойная симфония, которую он слышал, но не мог сыграть. Он понимал ноты — голод, усталость, радость, горе — но не мог сложить их в ту простую, интуитивную мелодию, которую каждый человек слышал с рождения.
Одиночество.
Оно не было тишиной. Оно было оглушительным. Оно было шумом миллиона жизней, от которых его отделяла невидимая, но непроницаемая стена. Стена из иного происхождения, иной сущности, иного времени.
Он прикоснулся пальцами к холодному стеклу. За ним по мостовой бежали дети, их волосы и одежда блестели от начавшегося накрапывать дождя. Они смеялись, подставляя лица каплям.
А он чувствовал каждую каплю. Каждую единственную. Он чувствовал её рождение в облаке, её танец в воздухе, её удар о землю. Он был связан с каждой частицей этого мира самым интимным образом, но при этом был абсолютно одинок в своей связи.
В его груди, глубоко-глубоко, что-то сжалось. Тупая, ноющая боль. Не физическая. Та, что рождалась от осознания пропасти. Он видел их чувства, как сквозь толстое, слегка мутное стекло. Видел их очертания, их интенсивность, но не мог ощутить их тепло. Только их отражённую тень.
Он отличался от них. Всегда. Он был океаном, пытающимся понять реку. Он был вечностью, наблюдающей за мгновением. И это знание было его вечным проклятием.
Вернувшись к столу, он взял перо. Его движение было твёрдым, почерк — каллиграфически чётким. Приговор был вынесен по закону. Справедливо. Беспристрастно.
#Genshin_Impact
‧˚₊‧┈┈┈┈┈┈┈┈┈‧₊˚‧
Вода помнила всё.
Она помнила первый крик новорождённого, помнила слёзы влюблённых, помнила тихий шепот умирающих. И Нёвиллет, Гидро Дракон, Верховный судья Фонтейна, чувствовал это всё. Каждую каплю, каждую струйку, каждый океанский прилив, что бился в такт с его собственным сердцем — или тем, что заменяло ему сердце.
Его кабинет в Палате Мермония был тихим и строгим, как склеп. Воздух был наполнен запахом старой бумаги, чернил и едва уловимой, вечной свежестью воды. Здесь, за своим массивным дубовым столом, он был не человеком, а функцией. Живым воплощением Закона. Его приговоры были безупречны, его логика — неумолима, как течение реки, рано или поздно стирающей в порошок любую скалу.
Но сегодня вечером что-то было не так.
Дело было простым, почти банальным — кража со взломом. Но на свидетельских показаниях стояло имя: старая женщина, мать обвиняемого. Её слова были путаными, полными отчаяния и слепой материнской любви. Она описыла, как её сын, этот «добрый мальчик», приносил ей по вечерам свежие булочки, как читал ей вслух, когда у неё болели глаза.
И Нёвиллет, слушая судебного писаря, зачитавшего её показания, вдруг почувствовал это.
Не факты. Не логические нестыковки. А чувство. Тёплое, густое, липкое, как смола. Отчаяние, смешанное с надеждой. Любовь, которая ослепляет и заставляет лгать перед лицом самого Правосудия. Оно витало в воздухе, просачивалось сквозь стены, достигало его… через воду.
Вода в кубке на его столе, вода в воздухе, влага в самих стенах дворца — всё это донесло до него эхо её слёз. Он физически ощущал их солёный привкус на своём языке, жгучую боль в её горле, сжимающую пустоту в её груди.
Он отложил перо. Его пальцы, длинные и изящные, сжались.
«Почему? — прозвучал в нём беззвучный вопрос. —Почему эта тленная, кратковременная жизнь может порождать такие всепоглощающие бури?»
Он смотрел на свои руки. Руки, которые могли вызвать прилив, способный смыть город. Руки, которые держали перо, подписывающее смертные приговоры. Но они не могли понять, как держать ту хрупкую, дрожащую руку старой женщины, чтобы утешить её.
Он был могуществен. Он был древен. Он был фундаментальной частью этого мира. Но в тот момент он чувствовал себя бесконечно чужим. Чужим в своём же кабинете, чужим среди этих людей, чью судьбу он вершил.
Он подошёл к огромному окну, выходящему на шумные улицы Фонтейна. Внизу кипела жизнь. Смех, споры, песни, крики уличных торговцев. Всё это было для него как сложная, многослойная симфония, которую он слышал, но не мог сыграть. Он понимал ноты — голод, усталость, радость, горе — но не мог сложить их в ту простую, интуитивную мелодию, которую каждый человек слышал с рождения.
Одиночество.
Оно не было тишиной. Оно было оглушительным. Оно было шумом миллиона жизней, от которых его отделяла невидимая, но непроницаемая стена. Стена из иного происхождения, иной сущности, иного времени.
Он прикоснулся пальцами к холодному стеклу. За ним по мостовой бежали дети, их волосы и одежда блестели от начавшегося накрапывать дождя. Они смеялись, подставляя лица каплям.
А он чувствовал каждую каплю. Каждую единственную. Он чувствовал её рождение в облаке, её танец в воздухе, её удар о землю. Он был связан с каждой частицей этого мира самым интимным образом, но при этом был абсолютно одинок в своей связи.
В его груди, глубоко-глубоко, что-то сжалось. Тупая, ноющая боль. Не физическая. Та, что рождалась от осознания пропасти. Он видел их чувства, как сквозь толстое, слегка мутное стекло. Видел их очертания, их интенсивность, но не мог ощутить их тепло. Только их отражённую тень.
Он отличался от них. Всегда. Он был океаном, пытающимся понять реку. Он был вечностью, наблюдающей за мгновением. И это знание было его вечным проклятием.
Вернувшись к столу, он взял перо. Его движение было твёрдым, почерк — каллиграфически чётким. Приговор был вынесен по закону. Справедливо. Беспристрастно.
#Genshin_Impact
❤1
Но когда свеча догорела и кабинет погрузился в полумрак, Нёвиллет сидел в своём кресле, не двигаясь. По его идеальному, нечеловечески прекрасному лицу, под острым скулом, медленно скатилась одна-единственная капля. Она была кристально чистой и солёной, как море.
Она была его ответом на все те слёзы, что он чувствовал, но никогда не мог по-настоящему разделить. Тихим, одиноким эхом чужой человеческой боли в бессмертной душе дракона.
Она была его ответом на все те слёзы, что он чувствовал, но никогда не мог по-настоящему разделить. Тихим, одиноким эхом чужой человеческой боли в бессмертной душе дракона.
❤2🔥1🥰1
Зарисовка по The Summer Hikaru Died.
𓆉 ───────────────── 𓆉
Воздух был густым и тяжёлым, как вата, пропитанная мёдом. Лето в деревне всегда такое — время, застывшее между небом и землёй, где единственным доказательством, что жизнь всё ещё движется, служит неумолчный, пронзительный стрекот цикад. Он впивался в виски, этот звук, сливался с пульсацией в жилах, пока всё вокруг не начинало казаться огромным, разогретым на солнце камертоном.
Ёсики стоял рядом с Хикару и чувствовал, как под кожей у него ползают мурашки. Солнце палило немилосердно, но внутри у него была стужа. Таким лето стало с той самой недели, когда Хикару ушёл в горы и не вернулся. А потом — вернулся. Но свет, тот самый, что жил в глазах его лучшего друга, погас. Осталась лишь оболочка, улыбка, скроенная по старым лекалам, но лишённая тепла.
Они шли по пыльной дороге, и Ёсики ловил себя на том, что изучает профиль Хикару краем глаза. Тот же нос, те же губы, тот же голос, зовущий его «Ёсики-кун» с привычной, чуть насмешливой интонацией. Но что-то было не так. Что-то неуловимое, как запах грозы на горизонте, который чувствуешь кожей, а не носом. Это «что-то» жило в слишком долгих паузах, в слишком прямом взгляде, в том, как его рука иногда касалась плеча Ёсики — не по-дружески, а будто проверяла прочность материала, из которого он сделан.
Деревня вокруг них дремала, запертая в временной ловушке девяностых. Облупившаяся краска на стенах, провисшие провода, застывшие в неподвижной жаре поля — всё это было частью ловушки. Иногда Ёсики ловил на себе взгляды соседей — пустые, отстранённые. Они все знали. Чувствовали. Но молчали, как молчала земля, поглощающая всё, что на неё упадёт.
«Он не Хикару», — эта мысль жужжала в его голове настойчивее цикад. Но другая, более тёмная и цепкая, шептала: «А что, если это не важно?» Ведь этот, новый Хикару, был здесь. Дышал. Говорил. Смотрел на него с какой-то голодной, чужой нежностью. И эта нежность была страшнее любого открытого оскала. Она была липкой, как смола, и парализовала волю.
Ночью Ёсики просыпался в холодном поту, ему чудилось, что по стене ползёт что-то чёрное и бесформенное, а за окном, в густой тьме, слышался шёпот, похожий на шелест гниющих листьев. Он видел сны, где Хикару стоял посреди поля подсолнухов, и цветы вокруг него один за другим чернели и склонялись к земле, как обугленные трупы. А сам Хикару поворачивался, и из его рта выползала незавершённая линька цикады, белая и полупрозрачная.
— Ты чего дрожишь? — спросил как-то Хикару, его пальцы коснулись запястья Ёсики. Прикосновение было холодным, как металл, оставленный в тени.
— Недосып, — пробормотал Ёсики, чувствуя, как под этой рукой закипает его кровь.
Он был в западне. Западня — это деревня, запертая в горах. Западня — это лето, которое никогда не кончится. Западня — это существо, носящее лицо единственного человека, которого он любил, и его собственная душа, готовая принять эту ложь лишь бы не остаться в одиночестве.
И самое страшное было не в злых духах из лесного фольклора и не в загадочных сектантах. Самое страшное тихо жило в его сердце — понимание, что однажды он перестанет отличать правду ото лжи. Что он сам начнёт верить в этого подменённого Хикару, потому что альтернатива — смириться с пустотой, оставленной смертью настоящего, — была невыносимее любого ужаса.
И лето длилось, безжалостное и яркое, освещая собой всю гниль, всю боль и всю ту токсичную, уродливую близость, что связывала их теперь невидимой нитью, крепче любой дружбы и страшнее любой ненависти.
#TSHD
𓆉 ───────────────── 𓆉
Воздух был густым и тяжёлым, как вата, пропитанная мёдом. Лето в деревне всегда такое — время, застывшее между небом и землёй, где единственным доказательством, что жизнь всё ещё движется, служит неумолчный, пронзительный стрекот цикад. Он впивался в виски, этот звук, сливался с пульсацией в жилах, пока всё вокруг не начинало казаться огромным, разогретым на солнце камертоном.
Ёсики стоял рядом с Хикару и чувствовал, как под кожей у него ползают мурашки. Солнце палило немилосердно, но внутри у него была стужа. Таким лето стало с той самой недели, когда Хикару ушёл в горы и не вернулся. А потом — вернулся. Но свет, тот самый, что жил в глазах его лучшего друга, погас. Осталась лишь оболочка, улыбка, скроенная по старым лекалам, но лишённая тепла.
Они шли по пыльной дороге, и Ёсики ловил себя на том, что изучает профиль Хикару краем глаза. Тот же нос, те же губы, тот же голос, зовущий его «Ёсики-кун» с привычной, чуть насмешливой интонацией. Но что-то было не так. Что-то неуловимое, как запах грозы на горизонте, который чувствуешь кожей, а не носом. Это «что-то» жило в слишком долгих паузах, в слишком прямом взгляде, в том, как его рука иногда касалась плеча Ёсики — не по-дружески, а будто проверяла прочность материала, из которого он сделан.
Деревня вокруг них дремала, запертая в временной ловушке девяностых. Облупившаяся краска на стенах, провисшие провода, застывшие в неподвижной жаре поля — всё это было частью ловушки. Иногда Ёсики ловил на себе взгляды соседей — пустые, отстранённые. Они все знали. Чувствовали. Но молчали, как молчала земля, поглощающая всё, что на неё упадёт.
«Он не Хикару», — эта мысль жужжала в его голове настойчивее цикад. Но другая, более тёмная и цепкая, шептала: «А что, если это не важно?» Ведь этот, новый Хикару, был здесь. Дышал. Говорил. Смотрел на него с какой-то голодной, чужой нежностью. И эта нежность была страшнее любого открытого оскала. Она была липкой, как смола, и парализовала волю.
Ночью Ёсики просыпался в холодном поту, ему чудилось, что по стене ползёт что-то чёрное и бесформенное, а за окном, в густой тьме, слышался шёпот, похожий на шелест гниющих листьев. Он видел сны, где Хикару стоял посреди поля подсолнухов, и цветы вокруг него один за другим чернели и склонялись к земле, как обугленные трупы. А сам Хикару поворачивался, и из его рта выползала незавершённая линька цикады, белая и полупрозрачная.
— Ты чего дрожишь? — спросил как-то Хикару, его пальцы коснулись запястья Ёсики. Прикосновение было холодным, как металл, оставленный в тени.
— Недосып, — пробормотал Ёсики, чувствуя, как под этой рукой закипает его кровь.
Он был в западне. Западня — это деревня, запертая в горах. Западня — это лето, которое никогда не кончится. Западня — это существо, носящее лицо единственного человека, которого он любил, и его собственная душа, готовая принять эту ложь лишь бы не остаться в одиночестве.
И самое страшное было не в злых духах из лесного фольклора и не в загадочных сектантах. Самое страшное тихо жило в его сердце — понимание, что однажды он перестанет отличать правду ото лжи. Что он сам начнёт верить в этого подменённого Хикару, потому что альтернатива — смириться с пустотой, оставленной смертью настоящего, — была невыносимее любого ужаса.
И лето длилось, безжалостное и яркое, освещая собой всю гниль, всю боль и всю ту токсичную, уродливую близость, что связывала их теперь невидимой нитью, крепче любой дружбы и страшнее любой ненависти.
#TSHD
❤1🔥1🥰1
⏳ ‧˚₊‧┈┈┈┈┈┈┈┈┈‧₊˚‧ ⏳
Тишина в «Времени» была особого свойства. Она не была пустой — она была густой, натянутой, как струна, готовая лопнуть под тяжестью невысказанных слов и несовершенных поступков. И Лу Гуан был мастером по натягиванию этих струн.
Он сидел за компьютером, холодный синий свет экрана отражался в его очках, скрывая глаза. На мониторе — застывший кадр: улыбка Шаньшань, еще не знающей о похищении. Снимок, который стал для них ловушкой и ключом одновременно. Его пальцы бесшумно скользили по клавиатуре, выстраивая логические цепочки, вычисляя вероятности. Он был штурманом в бушующем море времени, а Чэн Сяоши — его неукротимым капитаном, вечно рвущимся изменить течение волн.
И он менял. Всегда из лучших побуждений, с сердцем нараспашку, оставляя Лу Гуану собирать осколки последствий.
«Лу Гуан, мы же не можем просто стоять и смотреть!»
Голос Сяоши все еще звучал в ушах, настойчивый, полный той самой боли, которую Лу Гуан старался заглушить холодным расчетом. Он слышал его каждый раз, когда закрывал глаза. Слышал и видел Эмму. Ее тело на асфальте. Тишину после падения, которая была громче любого взрыва. Это был его провал. Промах в расчетах? Нет. Промах в доверии. Он позволил Сяоши нарушить правило, и время жестоко отомстило.
Он сжал кулаки, костяшки пальцев побелели. Рациональность была его щитом и его клеймом. Лед в его душе не растает, не причинив боли. А он причинил ее достаточно.
Потом была история с Шаньшань. И Лю Минем. И снова эта пляска на лезвии бритвы, где один неверный шаг — и катастрофа. Но тогда им повезло. Слишком повезло. Теперь Лу Гуан видел в этой ударе зловещую закономерность. Кто-то вел их, как марионеток, дергая за ниточки их же собственных способностей.
И финальный акт. Лин Цяо. Ее пустой, не свой взгляд. Холодная сталь в его животе. Не боль была самым ужасным, а шок в глазах Сяоши. Шок и полное, абсолютное непонимание. Мир, в который Чэн Сяоши верил — мир, где добро побеждает простым действием, — рухнул в одно мгновение. И Лу Гуан, падая, видел, как рушится и он сам, последний оплот той самой рациональности, которая должна была их защитить.
Теперь, в больничной палате, сквозь туман анестезии и боли, он снова вел свой расчет. Не компьютерный, а внутренний. Каждый вздох был на счету. Каждая секунда, украденная у смерти, была очередным ходом в партии против невидимого противника.
Он вспоминал Бридон. Странных людей, их тайные игры. Вспоминал Тяньчэня и Тяньси, этих детей с глазами стариков, несущих на себе груз чужой вины. Их способности были ключом. Частью уравнения, которое он должен был решить.
Все было связано. Все вело к одной точке. К Чэну Сяоши. К его гибели, которую Лу Гуан поклялся предотвратить, даже если для этого придется сжечь все свои правила дотла.
Он открыл глаза. В палату через жалюзи пробивалась полоска утреннего света. Она падала на стул, где обычно сидел Сяоши, изможденный, но не сломленный. Все тот же огонь в глазах. Огонь, который Лу Гуан должен был оградить от ветра, что грозил его погасить.
Ничего не изменилось. Он все так же был штурманом. Его капитан бросался в шторм, а он — просчитывал путь сквозь него. Даже если этот путь лежал через тьму. Даже если ценой была его собственная душа.
Тишина снова сгустилась вокруг, но теперь она была не пустой. Она была полной решимости. Лу Гуан сделал глубокий вдох и снова закрыл глаза, продолжая вычислять их единственный шанс в этой игре, где ставкой было все.
Тишина в «Времени» была особого свойства. Она не была пустой — она была густой, натянутой, как струна, готовая лопнуть под тяжестью невысказанных слов и несовершенных поступков. И Лу Гуан был мастером по натягиванию этих струн.
Он сидел за компьютером, холодный синий свет экрана отражался в его очках, скрывая глаза. На мониторе — застывший кадр: улыбка Шаньшань, еще не знающей о похищении. Снимок, который стал для них ловушкой и ключом одновременно. Его пальцы бесшумно скользили по клавиатуре, выстраивая логические цепочки, вычисляя вероятности. Он был штурманом в бушующем море времени, а Чэн Сяоши — его неукротимым капитаном, вечно рвущимся изменить течение волн.
И он менял. Всегда из лучших побуждений, с сердцем нараспашку, оставляя Лу Гуану собирать осколки последствий.
«Лу Гуан, мы же не можем просто стоять и смотреть!»
Голос Сяоши все еще звучал в ушах, настойчивый, полный той самой боли, которую Лу Гуан старался заглушить холодным расчетом. Он слышал его каждый раз, когда закрывал глаза. Слышал и видел Эмму. Ее тело на асфальте. Тишину после падения, которая была громче любого взрыва. Это был его провал. Промах в расчетах? Нет. Промах в доверии. Он позволил Сяоши нарушить правило, и время жестоко отомстило.
Он сжал кулаки, костяшки пальцев побелели. Рациональность была его щитом и его клеймом. Лед в его душе не растает, не причинив боли. А он причинил ее достаточно.
Потом была история с Шаньшань. И Лю Минем. И снова эта пляска на лезвии бритвы, где один неверный шаг — и катастрофа. Но тогда им повезло. Слишком повезло. Теперь Лу Гуан видел в этой ударе зловещую закономерность. Кто-то вел их, как марионеток, дергая за ниточки их же собственных способностей.
И финальный акт. Лин Цяо. Ее пустой, не свой взгляд. Холодная сталь в его животе. Не боль была самым ужасным, а шок в глазах Сяоши. Шок и полное, абсолютное непонимание. Мир, в который Чэн Сяоши верил — мир, где добро побеждает простым действием, — рухнул в одно мгновение. И Лу Гуан, падая, видел, как рушится и он сам, последний оплот той самой рациональности, которая должна была их защитить.
Теперь, в больничной палате, сквозь туман анестезии и боли, он снова вел свой расчет. Не компьютерный, а внутренний. Каждый вздох был на счету. Каждая секунда, украденная у смерти, была очередным ходом в партии против невидимого противника.
Он вспоминал Бридон. Странных людей, их тайные игры. Вспоминал Тяньчэня и Тяньси, этих детей с глазами стариков, несущих на себе груз чужой вины. Их способности были ключом. Частью уравнения, которое он должен был решить.
Все было связано. Все вело к одной точке. К Чэну Сяоши. К его гибели, которую Лу Гуан поклялся предотвратить, даже если для этого придется сжечь все свои правила дотла.
Он открыл глаза. В палату через жалюзи пробивалась полоска утреннего света. Она падала на стул, где обычно сидел Сяоши, изможденный, но не сломленный. Все тот же огонь в глазах. Огонь, который Лу Гуан должен был оградить от ветра, что грозил его погасить.
Ничего не изменилось. Он все так же был штурманом. Его капитан бросался в шторм, а он — просчитывал путь сквозь него. Даже если этот путь лежал через тьму. Даже если ценой была его собственная душа.
Тишина снова сгустилась вокруг, но теперь она была не пустой. Она была полной решимости. Лу Гуан сделал глубокий вдох и снова закрыл глаза, продолжая вычислять их единственный шанс в этой игре, где ставкой было все.
❤3
⏳ ‧˚₊‧┈┈┈┈┈┈┈┈┈‧₊˚‧ ⏳
Воздух в фотоателье «Время» пахнет пылью и старыми тайнами. Лу Гуан дышал этим воздухом, как своей второй жизнью. Вернее, третьей. Или четвертой? Он уже сбивался со счету, переигрывая один и тот же роковой эпизод — смерть Чэна Сяоши. Его личный ад представлял собой не огонь, а бесконечную петлю из одних и тех же дней, где он, как заезженная пластинка, повторял одни и те же действия, зная наперед каждый звук, каждую тень.
Он вернулся в самое начало. Следил за каждым шагом, каждым словом, как тщательно выверенным алгоритмом. Он был сценаристом и режиссером спектакля, где главный актер не знал, что играет по уже написанной пьесе. Чэн Сяоши смеялся, торопился, горел — и Лу Гуан смотрел на него, сквозь очки и сквозь груз всех тех неудавшихся «завтра», которые ему довелось пережить.
И тогда появилась она. Фотография.
Не клиентская. Заброшенная, словно подкинутая кем-то. На ней — люди, чьи лица он видел лишь на старых, потрескавшихся снимках в альбоме Сяоши. Его родители. Зацепка. Ловушка? Неважно. Это был шанс. Иной путь, ведущий не в тупик очередного цикла.
Город Брайдон встретил их влажным, промозглым туманом. Он окутывал все, как сама неизвестность, скрывая правду за пеленой полутонов. Лу Гуан чувствовал себя так, будто шагнул с протоптанной тропы судьбы в дикие, непредсказуемые заросли.
Ся Фэй. Его улыбка была слишком открытой, слишком легкой в этом городе тайн. Он сиял, как фонарь, но Лу Гуан видел и тени, которые этот фонарь отбрасывал. Каждое его слово он пропускал через фильтр сомнения, ища двойное дно. Дружелюбие могло быть приманкой.
Владелец Чайнатауна, Вэй. Странный, не от мира сего, с глазами, которые видели больше, чем следовало. Его речи были похожи на древние ребусы. Лу Гуан ловил его насквозь проницательные взгляды и чувствовал: этот человек знает о течении времени больше, чем допускает.
И Лю Сяо. Тихий, загадочный, чье присутствие ощущалось как легкий укол холода в спину. Он была связующей нитью, протянутой откуда-то из прошлого, нитью, которая могла привести как к разгадке, так и к новой катастрофе.
Чэн Сяоши, как всегда, шел вперед, ведомый горячим сердцем и тоской по семье. Он не видел паутины, в которую они попали. Но Лу Гуан видел. Он ощущал ее липкие нити на каждой ступени этого расследования.
Судьба ловила его в ловушку. Он думал, что, переиграв прошлое, держит все под контролем. Но теперь понимал: он всего лишь пешка, которую переставили на другую клетку доски. Фотография с родителями Сяоши была не случайной находкой. Ее подбросили. Их привели в Брайдон. Каждая встреча, каждая улика — это чей-то расчет.
Еще тогда, стоя на мосту над мутными водами реки, глядя на отражение огней в воде, смешанное с отражением Сяоши рядом с ним, Лу Гуан осознал простую и ужасную истину. Бегство по кругу невозможно остановить, просто следуя по его колее. Единственный способ вырваться — сломать саму ось вращения. Раскрыть все тайны, даже те, что были похлеще смерти. Даже если это значило узнать, что те, кого он искал, чтобы спасти, были частью той самой тьмы, что их поглотила.
Он поправил очки, и в его взгляде, холодном и решительном, отразились огни города — не как символы жизни, а как сигнальные огни на поле предстоящей битвы. Битвы за правду, которая, он чувствовал, будет больнее любого ножа.
#LC
Воздух в фотоателье «Время» пахнет пылью и старыми тайнами. Лу Гуан дышал этим воздухом, как своей второй жизнью. Вернее, третьей. Или четвертой? Он уже сбивался со счету, переигрывая один и тот же роковой эпизод — смерть Чэна Сяоши. Его личный ад представлял собой не огонь, а бесконечную петлю из одних и тех же дней, где он, как заезженная пластинка, повторял одни и те же действия, зная наперед каждый звук, каждую тень.
Он вернулся в самое начало. Следил за каждым шагом, каждым словом, как тщательно выверенным алгоритмом. Он был сценаристом и режиссером спектакля, где главный актер не знал, что играет по уже написанной пьесе. Чэн Сяоши смеялся, торопился, горел — и Лу Гуан смотрел на него, сквозь очки и сквозь груз всех тех неудавшихся «завтра», которые ему довелось пережить.
И тогда появилась она. Фотография.
Не клиентская. Заброшенная, словно подкинутая кем-то. На ней — люди, чьи лица он видел лишь на старых, потрескавшихся снимках в альбоме Сяоши. Его родители. Зацепка. Ловушка? Неважно. Это был шанс. Иной путь, ведущий не в тупик очередного цикла.
Город Брайдон встретил их влажным, промозглым туманом. Он окутывал все, как сама неизвестность, скрывая правду за пеленой полутонов. Лу Гуан чувствовал себя так, будто шагнул с протоптанной тропы судьбы в дикие, непредсказуемые заросли.
Ся Фэй. Его улыбка была слишком открытой, слишком легкой в этом городе тайн. Он сиял, как фонарь, но Лу Гуан видел и тени, которые этот фонарь отбрасывал. Каждое его слово он пропускал через фильтр сомнения, ища двойное дно. Дружелюбие могло быть приманкой.
Владелец Чайнатауна, Вэй. Странный, не от мира сего, с глазами, которые видели больше, чем следовало. Его речи были похожи на древние ребусы. Лу Гуан ловил его насквозь проницательные взгляды и чувствовал: этот человек знает о течении времени больше, чем допускает.
И Лю Сяо. Тихий, загадочный, чье присутствие ощущалось как легкий укол холода в спину. Он была связующей нитью, протянутой откуда-то из прошлого, нитью, которая могла привести как к разгадке, так и к новой катастрофе.
Чэн Сяоши, как всегда, шел вперед, ведомый горячим сердцем и тоской по семье. Он не видел паутины, в которую они попали. Но Лу Гуан видел. Он ощущал ее липкие нити на каждой ступени этого расследования.
Судьба ловила его в ловушку. Он думал, что, переиграв прошлое, держит все под контролем. Но теперь понимал: он всего лишь пешка, которую переставили на другую клетку доски. Фотография с родителями Сяоши была не случайной находкой. Ее подбросили. Их привели в Брайдон. Каждая встреча, каждая улика — это чей-то расчет.
Еще тогда, стоя на мосту над мутными водами реки, глядя на отражение огней в воде, смешанное с отражением Сяоши рядом с ним, Лу Гуан осознал простую и ужасную истину. Бегство по кругу невозможно остановить, просто следуя по его колее. Единственный способ вырваться — сломать саму ось вращения. Раскрыть все тайны, даже те, что были похлеще смерти. Даже если это значило узнать, что те, кого он искал, чтобы спасти, были частью той самой тьмы, что их поглотила.
Он поправил очки, и в его взгляде, холодном и решительном, отразились огни города — не как символы жизни, а как сигнальные огни на поле предстоящей битвы. Битвы за правду, которая, он чувствовал, будет больнее любого ножа.
#LC
❤3🔥1🥰1
♱ ───────────────── ♱
Воздух на закате был густым и сладким, как перезрелый персик. Иван сидел на скрипучих ступенях старого деревянного дома, глядя, как багровое солнце тонет в мареве над горами. Те самые горы, что забрали Тилла и вернули... это.
Из-за угла послышались шаги. Иван не обернулся. Он узнавал эту походку — та же размеренность, тот же легкий скрип половиц под весом тела. Но ритм был чуть другим, будто существо внутри еще не до конца привыкло к длине этих ног.
Тилл остановился рядом. Его тень легла на Ивана, прохладная и длинная.
«Жарко, — сказал Тилл. Его голос был точной копией — тот же тембр, те же хрипловатые нотки. Но интонация... она была гладкой, где должна быть колючей, и настойчивой, где раньше была лишь отстраненность. — Хочешь воды?»
Иван медленно поднял на него глаза. Лицо Тилла. То самое, резкое, с острыми скулами и вечным недовольством в уголках губ. Но сейчас эти губы были расслаблены, а во взгляде, обычно устремленном куда-то далеко, за Мизи, за горизонт, читалось странное, пристальное внимание. К нему. К Ивану.
Он протянул руку. В пальцах он сжимал стакан с запотевшим конденсатом. Простой жест. Человеческий жест. Тот, на который настоящий Тилл был всегда скуп, особенно по отношению к нему.
Иван взял стакан. Ледяная влага обожгла ладонь.
—Спасибо, — глухо проговорил он.
Тилл сел рядом, их плечи почти соприкоснулись. От него не пахло потом и пылью, как после долгого дня. Пахло горным воздухом на закате, холодным и чистым. Пустотой.
«Мне тут нравится, — сказал Тилл, глядя прямо на Ивана. Его улыбка была слишком прямой, слишком открытой. — Раньше я не замечал.»
— Что? — Иван сглотнул комок в горле.
—Тебя.
От этих слов по спине Ивана пробежал ледяной мурашек. Настоящий Тилл никогда не замечал его. Его взгляд всегда скользил мимо, устремляясь к хрупкой фигурке Мизи, чей смех принадлежал Суа. Иван был просто фоном, частью пейзажа, неуместным и слишком громким существом, которое вечно попадалось на пути.
А это... это смотрело на него так, будто он был единственным человеком в этом угасающем мире.
Тилл наклонился ближе. Его дыхание было прохладным.
—Я... мне ты нравишься. Очень.
Иван замер. Стеклянный стакан в его руке треснул от напряжения, ледяная вода обожгла пальцы. Это была трагедия, вывернутая наизнанку. Он получил то, о чем в самых потаенных мыслях не смел и мечтать — внимание, тепло, обращенный к нему взгляд того, кого он... Но это был не Тилл. Это была насмешка, жестокий розыгрыш самой вселенной.
Настоящий Тилл, тот, что любил Мизи и погиб в холодных скалах, никогда бы такого не сказал. Никогда.
Существо в его обличье смотрело на Ивана с неподдельным, жутким любопытством, и в его бездонных глазах читалась страшная правда: ему понравилось то, что настоящий Тилл презирал и игнорировал.
Иван сжал в кулаке руку, по которой стекала смесь воды и собственной крови. Он чувствовал, как что-то внутри него разбивается вдребезги, гораздо громче, чем хруст стекла.
#alnst
#TSHD
Воздух на закате был густым и сладким, как перезрелый персик. Иван сидел на скрипучих ступенях старого деревянного дома, глядя, как багровое солнце тонет в мареве над горами. Те самые горы, что забрали Тилла и вернули... это.
Из-за угла послышались шаги. Иван не обернулся. Он узнавал эту походку — та же размеренность, тот же легкий скрип половиц под весом тела. Но ритм был чуть другим, будто существо внутри еще не до конца привыкло к длине этих ног.
Тилл остановился рядом. Его тень легла на Ивана, прохладная и длинная.
«Жарко, — сказал Тилл. Его голос был точной копией — тот же тембр, те же хрипловатые нотки. Но интонация... она была гладкой, где должна быть колючей, и настойчивой, где раньше была лишь отстраненность. — Хочешь воды?»
Иван медленно поднял на него глаза. Лицо Тилла. То самое, резкое, с острыми скулами и вечным недовольством в уголках губ. Но сейчас эти губы были расслаблены, а во взгляде, обычно устремленном куда-то далеко, за Мизи, за горизонт, читалось странное, пристальное внимание. К нему. К Ивану.
Он протянул руку. В пальцах он сжимал стакан с запотевшим конденсатом. Простой жест. Человеческий жест. Тот, на который настоящий Тилл был всегда скуп, особенно по отношению к нему.
Иван взял стакан. Ледяная влага обожгла ладонь.
—Спасибо, — глухо проговорил он.
Тилл сел рядом, их плечи почти соприкоснулись. От него не пахло потом и пылью, как после долгого дня. Пахло горным воздухом на закате, холодным и чистым. Пустотой.
«Мне тут нравится, — сказал Тилл, глядя прямо на Ивана. Его улыбка была слишком прямой, слишком открытой. — Раньше я не замечал.»
— Что? — Иван сглотнул комок в горле.
—Тебя.
От этих слов по спине Ивана пробежал ледяной мурашек. Настоящий Тилл никогда не замечал его. Его взгляд всегда скользил мимо, устремляясь к хрупкой фигурке Мизи, чей смех принадлежал Суа. Иван был просто фоном, частью пейзажа, неуместным и слишком громким существом, которое вечно попадалось на пути.
А это... это смотрело на него так, будто он был единственным человеком в этом угасающем мире.
Тилл наклонился ближе. Его дыхание было прохладным.
—Я... мне ты нравишься. Очень.
Иван замер. Стеклянный стакан в его руке треснул от напряжения, ледяная вода обожгла пальцы. Это была трагедия, вывернутая наизнанку. Он получил то, о чем в самых потаенных мыслях не смел и мечтать — внимание, тепло, обращенный к нему взгляд того, кого он... Но это был не Тилл. Это была насмешка, жестокий розыгрыш самой вселенной.
Настоящий Тилл, тот, что любил Мизи и погиб в холодных скалах, никогда бы такого не сказал. Никогда.
Существо в его обличье смотрело на Ивана с неподдельным, жутким любопытством, и в его бездонных глазах читалась страшная правда: ему понравилось то, что настоящий Тилл презирал и игнорировал.
Иван сжал в кулаке руку, по которой стекала смесь воды и собственной крови. Он чувствовал, как что-то внутри него разбивается вдребезги, гораздо громче, чем хруст стекла.
#alnst
#TSHD
❤3👍1👏1
Sleepless_Ink
♱ ───────────────── ♱ Воздух на закате был густым и сладким, как перезрелый персик. Иван сидел на скрипучих ступенях старого деревянного дома, глядя, как багровое солнце тонет в мареве над горами. Те самые горы, что забрали Тилла и вернули... это. Из-за…
Автор арта: Mel(pinterest)
Данная зарисовка была вдохновленна этим артом. Для себя самой мне было весьма интересно писать истории подобной тематики.
Данная зарисовка была вдохновленна этим артом. Для себя самой мне было весьма интересно писать истории подобной тематики.
❤3❤🔥1🙏1
Зарисовка по «Bungo Stray Dogs»
⛩️ ‧˚₊‧┈┈┈┈┈┈┈┈┈‧₊˚‧ ⛩️
Тишина в его квартире была особого свойства. Это не было отсутствие звука — это было его поглощение. Пылинки, кружащиеся в луче закатного солнца, падали беззвучно на полированную поверхность стола. На столе лежала книга, старинный том в потрепанном переплете.
Акутагава Рюноске сидел в кресле, неподвижный, как изваяние. Его длинные пальцы были сплетены, а взгляд, острый и безжалостный, был устремлен в окно, но не видел ни заходящего солнца, ни силуэтов портовых кранов. Он видел строки. Строки, что выстраивались в его сознании в идеальный, смертоносный порядок.
В его мире не было места хаосу. Хаос был болезнью, а он — скальпелем, вырезающим гнилую плоть бессмыслицы. Каждое действие, каждое слово, каждый вздох врага должен был быть разложен на составляющие, проанализирован и использован. Его способность, «Расёмон», была лишь логическим продолжением его разума — лезвия, возникающие из теней, быстрые, точные и безошибочные.
Но сегодня что-то было не так.
Он провел пальцем по обложке книги. Это был сборник классических японских новелл. Тот самый, что вдохновил Дазая на его бесконечные попытки найти компаньона для двойного самоубийства. Мысль о Дадае вызвала на его лице едва заметную гримасу раздражения, похожую на рябь на поверхности абсолютно черной воды.
Именно в этом и был хаос. Дазай. Его непредсказуемость, его клоунские ужимки, его патологическая тяга к смерти, которая, по иронии, делала его невероятно живучим. Акутагава не понимал его. А что он не понимал, то не мог контролировать. А что он не мог контролировать, то вызывало у него тихую, холодную ярость.
Он откинулся на спинку кресла, и тень от высокого стеллажа с книгами накрыла его с головой. В полумраке его фигура казалась еще более хрупкой и призрачной. Кашель, предательский и грубый, вырвался из его груди, нарушив идеальную тишину. Он сжал платок в кулаке.
Слабость. Еще один вид хаоса, который он ненавидел больше всего. Хаос внутри собственного тела.
Внезапно его взгляд упал на пустую стену. Он представил себе сцену: темный переулок, противник, застигнутый врасплох. Один взмах руки — и черная вспышка «Расёмон» пронзает тьму, разрезая все на своем пути. Чисто. Эффективно. Прекрасно.
Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Мир мог быть полон идиотов, шумов и непослушных болезней. Но здесь, в этой комнате, в его разуме, был безупречный порядок. Порядок острого лезвия и неумолимой логики. И пока он дышал, он будет наводить этот порядок на весь окружающий его хаос, кромсая его своими черными клинками до тех пор, пока от него не останется лишь тишина и совершенство.
Он снова закрыл глаза, возвращаясь к построению своих безупречных, смертоносных планов. Пылинки продолжали свой немой танец в угасающем свете, но теперь они кружились по предсказуемой, идеальной траектории. Такой, какой она должна быть.
#BSD
⛩️ ‧˚₊‧┈┈┈┈┈┈┈┈┈‧₊˚‧ ⛩️
Тишина в его квартире была особого свойства. Это не было отсутствие звука — это было его поглощение. Пылинки, кружащиеся в луче закатного солнца, падали беззвучно на полированную поверхность стола. На столе лежала книга, старинный том в потрепанном переплете.
Акутагава Рюноске сидел в кресле, неподвижный, как изваяние. Его длинные пальцы были сплетены, а взгляд, острый и безжалостный, был устремлен в окно, но не видел ни заходящего солнца, ни силуэтов портовых кранов. Он видел строки. Строки, что выстраивались в его сознании в идеальный, смертоносный порядок.
В его мире не было места хаосу. Хаос был болезнью, а он — скальпелем, вырезающим гнилую плоть бессмыслицы. Каждое действие, каждое слово, каждый вздох врага должен был быть разложен на составляющие, проанализирован и использован. Его способность, «Расёмон», была лишь логическим продолжением его разума — лезвия, возникающие из теней, быстрые, точные и безошибочные.
Но сегодня что-то было не так.
Он провел пальцем по обложке книги. Это был сборник классических японских новелл. Тот самый, что вдохновил Дазая на его бесконечные попытки найти компаньона для двойного самоубийства. Мысль о Дадае вызвала на его лице едва заметную гримасу раздражения, похожую на рябь на поверхности абсолютно черной воды.
Именно в этом и был хаос. Дазай. Его непредсказуемость, его клоунские ужимки, его патологическая тяга к смерти, которая, по иронии, делала его невероятно живучим. Акутагава не понимал его. А что он не понимал, то не мог контролировать. А что он не мог контролировать, то вызывало у него тихую, холодную ярость.
Он откинулся на спинку кресла, и тень от высокого стеллажа с книгами накрыла его с головой. В полумраке его фигура казалась еще более хрупкой и призрачной. Кашель, предательский и грубый, вырвался из его груди, нарушив идеальную тишину. Он сжал платок в кулаке.
Слабость. Еще один вид хаоса, который он ненавидел больше всего. Хаос внутри собственного тела.
Внезапно его взгляд упал на пустую стену. Он представил себе сцену: темный переулок, противник, застигнутый врасплох. Один взмах руки — и черная вспышка «Расёмон» пронзает тьму, разрезая все на своем пути. Чисто. Эффективно. Прекрасно.
Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Мир мог быть полон идиотов, шумов и непослушных болезней. Но здесь, в этой комнате, в его разуме, был безупречный порядок. Порядок острого лезвия и неумолимой логики. И пока он дышал, он будет наводить этот порядок на весь окружающий его хаос, кромсая его своими черными клинками до тех пор, пока от него не останется лишь тишина и совершенство.
Он снова закрыл глаза, возвращаясь к построению своих безупречных, смертоносных планов. Пылинки продолжали свой немой танец в угасающем свете, но теперь они кружились по предсказуемой, идеальной траектории. Такой, какой она должна быть.
#BSD
❤🔥2
✦♱∙‧˚₊‧┈┈┈┈┈┈┈┈┈‧₊˚‧∙♱✦
Воздух в комнате для подготовки был стерильным и холодным, пахшим озоном и чужими духами. Суа стояла у большого, безрамочного окна, за которым плыли в черной пустоте звезды, такие же далекие и холодные, как и взгляды их зрителей. В отражении стекла она видела Мизи — та сидела на краю низкой софы, босые ноги качались в такт мелодии, что она тихо напевала себе под нос.
Это была их песня. «Мой клематис».
Суа сжала кулаки, ощущая, как под ногтями впиваются в ладони. Завтра — сцена. Завтра — битва, где выживает только одна. Система, эта бесчувственная машина, взяла самое дорогое, что у них было — их общую мечту, их песню — и превратила в оружие.
— Суа? — голос Мизи был похож на колокольчик, звонкий и чистый, способный рассечь любую тьму. — О чем ты думаешь?
Суа не повернулась. Если она посмотрит сейчас в эти широкие, доверчивые глаза, вся ее собранность рассыплется в прах.
— О том, что песня сегодня звучит идеально, — соврала она.
Она думала о том, как хрупко выглядит шея Мизи. О том, как легко ее свет может быть поглощен вечной темнотой шоу. О том, что Суа скорее тысячу раз умрет сама, чем позволит этому случиться.
Теплые ладони мягко обхватили ее сжатые кулаки. Суа вздрогнула, но не отстранилась. Мизи подошла бесшумно, как призрак. Ее дыхание было теплым на спине Суа.
— Не бойся, — прошептала Мизи, прижимаясь лбом к ее лопатке.
Глупая. Наивная. Прекрасная. Она все еще верила, что их любовь — это щит, способный отразить любые стрелы жестокого мира. Она не понимала, что их любовь и была той самой мишенью.
Суа наконец обернулась. Она подняла руку и кончиками пальцев осторожно коснулась щеки Мизи, словно боялась оставить след на лепестке. Мизи прикрыла глаза, улыбаясь, и потерелась щекой о ее пальцы, как котенок.
— Я не боюсь, — сказала Суа, и это была самая горькая ложь в ее жизни. Она боялась. Не смерти. Она боялась выражения этих глаз, когда Мизи поймет, что Суа выбрала для нее путь в одиночку. Путь без нее.
— Знаю, — Мизи открыла глаза, и в них не было ни капли сомнения. Только абсолютная, слепая вера. В Суа. В их песню. — Потому что мы вместе. Мы всегда будем вместе. На сцене и после.
Суа почувствовала, как в горле встает ком. После. Для нее не будет «после». Ее «после» — это тишина и пустота, где не будет этого солнечного света.
Она притянула Мизи к себе, спрятав лицо в ее мягких волосах, пахнущих чем-то сладким, земным. Таким далеким от металла и звездной пыли, что их окружало. Это объятие было одновременно и приветствием, и прощанием. В нем была вся нежность, на которую была способна Суа, и вся жестокость ее предрешенного выбора.
— Просто пой, — выдохнула Суа ей в волосы, запечатывая свой обет. — Что бы ни случилось. Просто пой для меня.
— Всегда, — без тени сомнения ответила Мизи, обнимая ее крепче. — Ты — моя вселенная, Суа. Я буду петь, пока мое сердце бьется.
И в этот момент Суа поняла, что их трагедия уже написана. Она — тень, пожертвовавшая собой, чтобы продлить жизнь своему солнцу. А Мизи… Мизи была солнцем, обреченным светить в мире, лишенном ее тени, не понимая, что без тьмы ее свет потеряет всякий смысл.
#alnst
Воздух в комнате для подготовки был стерильным и холодным, пахшим озоном и чужими духами. Суа стояла у большого, безрамочного окна, за которым плыли в черной пустоте звезды, такие же далекие и холодные, как и взгляды их зрителей. В отражении стекла она видела Мизи — та сидела на краю низкой софы, босые ноги качались в такт мелодии, что она тихо напевала себе под нос.
Это была их песня. «Мой клематис».
Суа сжала кулаки, ощущая, как под ногтями впиваются в ладони. Завтра — сцена. Завтра — битва, где выживает только одна. Система, эта бесчувственная машина, взяла самое дорогое, что у них было — их общую мечту, их песню — и превратила в оружие.
— Суа? — голос Мизи был похож на колокольчик, звонкий и чистый, способный рассечь любую тьму. — О чем ты думаешь?
Суа не повернулась. Если она посмотрит сейчас в эти широкие, доверчивые глаза, вся ее собранность рассыплется в прах.
— О том, что песня сегодня звучит идеально, — соврала она.
Она думала о том, как хрупко выглядит шея Мизи. О том, как легко ее свет может быть поглощен вечной темнотой шоу. О том, что Суа скорее тысячу раз умрет сама, чем позволит этому случиться.
Теплые ладони мягко обхватили ее сжатые кулаки. Суа вздрогнула, но не отстранилась. Мизи подошла бесшумно, как призрак. Ее дыхание было теплым на спине Суа.
— Не бойся, — прошептала Мизи, прижимаясь лбом к ее лопатке.
Глупая. Наивная. Прекрасная. Она все еще верила, что их любовь — это щит, способный отразить любые стрелы жестокого мира. Она не понимала, что их любовь и была той самой мишенью.
Суа наконец обернулась. Она подняла руку и кончиками пальцев осторожно коснулась щеки Мизи, словно боялась оставить след на лепестке. Мизи прикрыла глаза, улыбаясь, и потерелась щекой о ее пальцы, как котенок.
— Я не боюсь, — сказала Суа, и это была самая горькая ложь в ее жизни. Она боялась. Не смерти. Она боялась выражения этих глаз, когда Мизи поймет, что Суа выбрала для нее путь в одиночку. Путь без нее.
— Знаю, — Мизи открыла глаза, и в них не было ни капли сомнения. Только абсолютная, слепая вера. В Суа. В их песню. — Потому что мы вместе. Мы всегда будем вместе. На сцене и после.
Суа почувствовала, как в горле встает ком. После. Для нее не будет «после». Ее «после» — это тишина и пустота, где не будет этого солнечного света.
Она притянула Мизи к себе, спрятав лицо в ее мягких волосах, пахнущих чем-то сладким, земным. Таким далеким от металла и звездной пыли, что их окружало. Это объятие было одновременно и приветствием, и прощанием. В нем была вся нежность, на которую была способна Суа, и вся жестокость ее предрешенного выбора.
— Просто пой, — выдохнула Суа ей в волосы, запечатывая свой обет. — Что бы ни случилось. Просто пой для меня.
— Всегда, — без тени сомнения ответила Мизи, обнимая ее крепче. — Ты — моя вселенная, Суа. Я буду петь, пока мое сердце бьется.
И в этот момент Суа поняла, что их трагедия уже написана. Она — тень, пожертвовавшая собой, чтобы продлить жизнь своему солнцу. А Мизи… Мизи была солнцем, обреченным светить в мире, лишенном ее тени, не понимая, что без тьмы ее свет потеряет всякий смысл.
#alnst
⏳ ‧˚₊‧┈┈┈┈┈┈‧₊˚‧⏳
Пылинки, купающиеся в луче света от настольной лампы, казались единственными живыми существами в тишине в больничной палаты. Чэн Сяоши сидел на своём месте, спиной к двери, и смотрел на разобранную камеру. Пальцы, обычно такие ловкие и уверенные, сейчас двигались неуклюже, почти бесцельно. Он вкручивал винт, потом выкручивал его обратно.
Это был его якорь. Нечто простое и понятное в мире, который раскрошился на осколки, каждый из которых больно впивался в ладони.
Перед ним, на больничной койке, лежал Лу Гуан. Его дыхание было неглубоким, прерывистым, белая повязка на животе алела кровавым цветочком. Каждый вдох Лу Гуана отзывался в Чэн Сяоши тупой болью где-то под рёбрами. Больше не от раны, а от беспомощности.
Он снова закрыл глаза, и перед ним поплыли образы. Не чёрно-белые миры прошлого, а яркие, кинематографичные воспоминания собственных ошибок.
Эмма. Её улыбка, которую он так хотел сохранить, и которую в итоге стёр собственной рукой, нарушив главное правило. Её глаза, пустые, лишённые надежды, в которые он заглянул слишком поздно. Он хотел быть героем, а стал палачом.
Пальцы сжали отвертку так, что кости побелели.
Лю Минь. Липкий ужас в его глазах, когда в них вселился кто-то другой. Чужая воля, ломающая его изнутри, как марионетку. И тот же холодный, безличный ужас в глазах Лин Цяо, когда её рука вонзила нож в Гуана.
Кто-то играл с ними, как с фигурками на шахматной доске. Кто-то, для кого их жизни, их души, их «дары» были всего лишь инструментами.
Он посмотрел на Лу Гуана. Его компас. Его голос в наушнике, который всегда вёл сквозь временные бури. Теперь компас сломан, а в наушниках — лишь оглушительная тишина.
«Прости» — мысленно попросил Чэн Сяоши.
Он вспомнил их первую встречу. На первый взгляд неловкого, замкнутого парня с фотоаппаратом, который смотрел на мир словно сквозь толстое стекло. Именно Лу Гуан научил его именно видеть прошлое, слышать его шёпот, чувствовать его боль. Они были идеальным механизмом: Чэн Сяоши — сердце, что бьётся в такт чужой тоске, Лу Гуан — разум, что прокладывает курс сквозь хрупкое стекло причин и следствий.
А теперь механизм сломан.
Он посмотрел на старый снимок в камере — они с Лу Гуаном, всего пару месяцев назад, после удачного, простого заказа. Оба смеются, у Чэн Сяоши растрёпанные волосы, а Лу Гуан едва заметно улыбается, но глаза его светятся. Он хотел было прыгнуть в тот момент, ощутить ту лёгкость, тот миг безоблачного счастья, но рука опустилась.
Нельзя. Не сейчас. Не тогда, когда Лу Гуан только недавно истекал кровью в их настоящем.
Чэн Сяоши глубоко вздохнул. Винт наконец-то встал на своё место с тихим щелчком. Он собрал её, поднёс к глазам и навёл на спящего Лу Гуана.
В видоискателе мир сузился до бледного лица, тёмных ресниц, прилипших к влажной коже, и этой ужасной повязки. Кадр боли.
Но за этим кадром он видел другое. Видел их общую цель. Видел таинственного врага, который прятался в чужих воспоминаниях. Видел близнецов с недетскими глазами, в чьих судьбах был ключ ко всему этому кошмару.
Он медленно опустил камеру. В его глазах, обычно таких ярких и подвижных, застыла сталь. Обычная, детская жажда приключений и спасти весь мир сменилась чем-то иным, более взрослым.
Они играли с временем. А время, как оказалось, было не песочными часами, а бритвой.
«Держись, Гуан, — беззвучно сказал он, глядя на друга. — Я всё исправлю. Найду того, кто это сделал. Я больше не буду играть по чужим правилам».
#LC
Пылинки, купающиеся в луче света от настольной лампы, казались единственными живыми существами в тишине в больничной палаты. Чэн Сяоши сидел на своём месте, спиной к двери, и смотрел на разобранную камеру. Пальцы, обычно такие ловкие и уверенные, сейчас двигались неуклюже, почти бесцельно. Он вкручивал винт, потом выкручивал его обратно.
Это был его якорь. Нечто простое и понятное в мире, который раскрошился на осколки, каждый из которых больно впивался в ладони.
Перед ним, на больничной койке, лежал Лу Гуан. Его дыхание было неглубоким, прерывистым, белая повязка на животе алела кровавым цветочком. Каждый вдох Лу Гуана отзывался в Чэн Сяоши тупой болью где-то под рёбрами. Больше не от раны, а от беспомощности.
Он снова закрыл глаза, и перед ним поплыли образы. Не чёрно-белые миры прошлого, а яркие, кинематографичные воспоминания собственных ошибок.
Эмма. Её улыбка, которую он так хотел сохранить, и которую в итоге стёр собственной рукой, нарушив главное правило. Её глаза, пустые, лишённые надежды, в которые он заглянул слишком поздно. Он хотел быть героем, а стал палачом.
Пальцы сжали отвертку так, что кости побелели.
Лю Минь. Липкий ужас в его глазах, когда в них вселился кто-то другой. Чужая воля, ломающая его изнутри, как марионетку. И тот же холодный, безличный ужас в глазах Лин Цяо, когда её рука вонзила нож в Гуана.
Кто-то играл с ними, как с фигурками на шахматной доске. Кто-то, для кого их жизни, их души, их «дары» были всего лишь инструментами.
Он посмотрел на Лу Гуана. Его компас. Его голос в наушнике, который всегда вёл сквозь временные бури. Теперь компас сломан, а в наушниках — лишь оглушительная тишина.
«Прости» — мысленно попросил Чэн Сяоши.
Он вспомнил их первую встречу. На первый взгляд неловкого, замкнутого парня с фотоаппаратом, который смотрел на мир словно сквозь толстое стекло. Именно Лу Гуан научил его именно видеть прошлое, слышать его шёпот, чувствовать его боль. Они были идеальным механизмом: Чэн Сяоши — сердце, что бьётся в такт чужой тоске, Лу Гуан — разум, что прокладывает курс сквозь хрупкое стекло причин и следствий.
А теперь механизм сломан.
Он посмотрел на старый снимок в камере — они с Лу Гуаном, всего пару месяцев назад, после удачного, простого заказа. Оба смеются, у Чэн Сяоши растрёпанные волосы, а Лу Гуан едва заметно улыбается, но глаза его светятся. Он хотел было прыгнуть в тот момент, ощутить ту лёгкость, тот миг безоблачного счастья, но рука опустилась.
Нельзя. Не сейчас. Не тогда, когда Лу Гуан только недавно истекал кровью в их настоящем.
Чэн Сяоши глубоко вздохнул. Винт наконец-то встал на своё место с тихим щелчком. Он собрал её, поднёс к глазам и навёл на спящего Лу Гуана.
В видоискателе мир сузился до бледного лица, тёмных ресниц, прилипших к влажной коже, и этой ужасной повязки. Кадр боли.
Но за этим кадром он видел другое. Видел их общую цель. Видел таинственного врага, который прятался в чужих воспоминаниях. Видел близнецов с недетскими глазами, в чьих судьбах был ключ ко всему этому кошмару.
Он медленно опустил камеру. В его глазах, обычно таких ярких и подвижных, застыла сталь. Обычная, детская жажда приключений и спасти весь мир сменилась чем-то иным, более взрослым.
Они играли с временем. А время, как оказалось, было не песочными часами, а бритвой.
«Держись, Гуан, — беззвучно сказал он, глядя на друга. — Я всё исправлю. Найду того, кто это сделал. Я больше не буду играть по чужим правилам».
#LC
❤3❤🔥2🙏1
✦ ───────────────── ✦
Иногда он закрывает глаза и видит чужие воспоминания.
Вспышка: они с Ёсики бегут под летним ливнем, мокрые насквозь, и кричат от смеха, а не от страха. Вспышка: незаваренный доширак в прохладном классе, и Ёсики ворчит, что соевый соус попал на его тетрадь.
Он открывает глаза. Он — не Хикару. Он — нечто, пришедшее из тёмных гор, что дышат за окном. Нечто, для чего у людей нет имени. Он забрал эту оболочку, эти кости и кожу, когда настоящий Хикару уже перестал в них нуждаться.
Но память — странная штука. Она вплетается в тебя, как корни в скалу. Чужие эмоции становятся твоими. Тепло от плеча Ёсики, его взгляд, полный страха и тоски — все это обжигает изнутри сильнее, чем любое солнце.
Он смотрит на Ёсики и видит не просто человека. Он видит единственный источник света в этом чужом, душном мире. И этот свет так ярок, так вкусен, так необходим для существования. Он хочет его поглотить, удержать, приковать к себе. Чтобы никогда больше не чувствовать того леденящего одиночества, что было у него до этого.
И когда Ёсики смотрит на него с дрожью в глазах, но не отталкивает, существо понимает самую страшную истину: они оба — пленники этой лжи. Один — потому что не может отпустить прошлое. Другой — потому что слишком жаждет тепла, чтобы вспомнить, что он — монстр.
И в этом горьком симбиозе рождается нечто новое. Не Хикару, и не лесной дух. А нечто третье, что медленно гниёт заживо, притворяясь живым.
#TSHD
Небольшая совсем зарисовочка, просто скучно стало☺️
Иногда он закрывает глаза и видит чужие воспоминания.
Вспышка: они с Ёсики бегут под летним ливнем, мокрые насквозь, и кричат от смеха, а не от страха. Вспышка: незаваренный доширак в прохладном классе, и Ёсики ворчит, что соевый соус попал на его тетрадь.
Он открывает глаза. Он — не Хикару. Он — нечто, пришедшее из тёмных гор, что дышат за окном. Нечто, для чего у людей нет имени. Он забрал эту оболочку, эти кости и кожу, когда настоящий Хикару уже перестал в них нуждаться.
Но память — странная штука. Она вплетается в тебя, как корни в скалу. Чужие эмоции становятся твоими. Тепло от плеча Ёсики, его взгляд, полный страха и тоски — все это обжигает изнутри сильнее, чем любое солнце.
Он смотрит на Ёсики и видит не просто человека. Он видит единственный источник света в этом чужом, душном мире. И этот свет так ярок, так вкусен, так необходим для существования. Он хочет его поглотить, удержать, приковать к себе. Чтобы никогда больше не чувствовать того леденящего одиночества, что было у него до этого.
И когда Ёсики смотрит на него с дрожью в глазах, но не отталкивает, существо понимает самую страшную истину: они оба — пленники этой лжи. Один — потому что не может отпустить прошлое. Другой — потому что слишком жаждет тепла, чтобы вспомнить, что он — монстр.
И в этом горьком симбиозе рождается нечто новое. Не Хикару, и не лесной дух. А нечто третье, что медленно гниёт заживо, притворяясь живым.
#TSHD
❤1
𓆸 ───────────────── 𓆸
Воздух в мастерской был густым и сладким, пахнул древесной пылью, лаком и потом. Кавех стоял перед своим новым проектом — макетом фонтана в форме лотоса — и смотрел на него так, будто это был не набор деревянных деталей, а затаившийся враг.
Он провел пальцем по стыку двух элементов, и его лицо исказилось легкой судорогой недовольства. Линия была неидеальной. Всего полмиллиметра, но для него это была пропасть. Он отложил стамеску, взял напильник и принялся водить им по кромке с монотонным, почти механическим упорством. Стружка, тонкая как папиросная бумага, кучками ложилась на верстак, покрытый шрамами от прошлых работ.
В уголке, на отдельном столике, стоял остывший чай. Он пил его редко, больше для ритуала — чтобы оторваться, перевести дух, дать глазам отдохнуть от белизны бумаги и желтизны сосны. Но сегодня перерыва не предвиделось.
Мысли его были далеки от фонтанов и чертежей. Они возвращались к сегодняшнему утреннему спору в Академии. Снова эти бесконечные дебаты о практичности, о бюджете, о «целесообразности». Как будто красота должна была оправдывать свое существование, как ломовая лошадь. Он провел рукой по волосам, отчего прядь снова упала ему на лоб. Он ее не отбросил.
Внезапно он отложил напильник, схватил карандаш и на ближайшем клочке бумаги набросал несколько резких, энергичных линий. Это был даже не эскиз, а скорее крик — абрис гигантской птицы с распростертыми крыльями, парящей над схематичными башнями Сумеру. Нечто невозможное, непрактичное, прекрасное.
Он посмотрел на этот набросок, потом на безупречный, но бездушный макет фонтана. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. Горькой.
Он скомкал листок и забросил его в мусорное ведро, где уже лежала дюжина таких же «поражений». Затем снова взял напильник. Работа продолжалась. Идеал все еще был где-то там, впереди, за пределами кривых стыков и скептических взглядов. И он был обязан его догнать.
#Genshin_Impact
Мне снова приспичило:)
Воздух в мастерской был густым и сладким, пахнул древесной пылью, лаком и потом. Кавех стоял перед своим новым проектом — макетом фонтана в форме лотоса — и смотрел на него так, будто это был не набор деревянных деталей, а затаившийся враг.
Он провел пальцем по стыку двух элементов, и его лицо исказилось легкой судорогой недовольства. Линия была неидеальной. Всего полмиллиметра, но для него это была пропасть. Он отложил стамеску, взял напильник и принялся водить им по кромке с монотонным, почти механическим упорством. Стружка, тонкая как папиросная бумага, кучками ложилась на верстак, покрытый шрамами от прошлых работ.
В уголке, на отдельном столике, стоял остывший чай. Он пил его редко, больше для ритуала — чтобы оторваться, перевести дух, дать глазам отдохнуть от белизны бумаги и желтизны сосны. Но сегодня перерыва не предвиделось.
Мысли его были далеки от фонтанов и чертежей. Они возвращались к сегодняшнему утреннему спору в Академии. Снова эти бесконечные дебаты о практичности, о бюджете, о «целесообразности». Как будто красота должна была оправдывать свое существование, как ломовая лошадь. Он провел рукой по волосам, отчего прядь снова упала ему на лоб. Он ее не отбросил.
Внезапно он отложил напильник, схватил карандаш и на ближайшем клочке бумаги набросал несколько резких, энергичных линий. Это был даже не эскиз, а скорее крик — абрис гигантской птицы с распростертыми крыльями, парящей над схематичными башнями Сумеру. Нечто невозможное, непрактичное, прекрасное.
Он посмотрел на этот набросок, потом на безупречный, но бездушный макет фонтана. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. Горькой.
Он скомкал листок и забросил его в мусорное ведро, где уже лежала дюжина таких же «поражений». Затем снова взял напильник. Работа продолжалась. Идеал все еще был где-то там, впереди, за пределами кривых стыков и скептических взглядов. И он был обязан его догнать.
#Genshin_Impact
❤🔥4
☾⋆⁺₊✧˖°📖°˖✧₊⁺⋆☽
В студии пахло старыми деревянными полами, пылью с фотооборудования и вечерним кофе, который уже остыл. Тишину разрезал только монотонный щелчок клавиш под пальцами Лу Гуана. На мониторе — сканы. Старая фотография, 2004 год: кухня, залитая скупым осенним светом, женщина у плиты, замершая в момент, когда она оборачивается к тому, кто держит камеру.
«Клиент хочет узнать, что было в соусе», — голос Лу Гуана был ровным, профессиональным. «Тот самый. Который она никому не доверяла.»
Чэн Сяоши, развалившись на потрепанном диване, смотрел на отражение неоновой вывески на потолке. «И что? Залезть в её сына, который фоткал, и просто посмотреть в кастрюлю?»
«Именно. Прыжок по владельцу камеры. Двенадцать часов. Ты — мальчик, лет десяти. Задача — наблюдать, запоминать. Никаких диалогов, которые изменят его память. Никаких попыток „помочь“. Только рецепт.»
«Понял, понял. Правила.» Сяоши сел, потерев виски. Головная боль после прыжков была привычным гостем.
Процесс отработан до автоматизма. Глаза Лу Гуана аналитически скользят по изображению, выискивая точку входа — момент, когда взгляд фотографа был сосредоточен на матери. Сяоши концентрируется на снимке. Цвета начинают плыть, звуки студии — отдаляться. Последнее, что он слышит — ровный голос напарника: «Вход через три, два, один...»
Прошлое встречает его телесностью. Запах тушеного мяса и лука, жжение в глазах от пара, скрип линолеума под кроссовками. Его руки, маленькие, с содой под ногтями, сжимают «мыльницу». Сердце мальчишки колотится от восторга: «Мама, я сфоткаю!»
«Давай, только не урони,» — голос женщины теплый, усталый. Она помешивает соус в глубокой сковороде. Мальчик поднимает камеру к глазам. В видоискателе — её профиль, прядь волос, выбившаяся из пучка, концентрированный взгляд. Щелчок. Момент пойман.
«Фокус на ингредиентах на столе,» — в ухе голос Лу Гуана, словно из другого измерения. Сяоши повинуется, переводя взгляд. Мускатный орех, звездочка бадьяна, кусок темного шоколада — неожиданно. Он мысленно фиксирует детали.
Но потом он видит её глаза. Не на фото, а прямо сейчас. Она смотрит на «сына», и в этом взгляде — целая вселенная усталости, тревоги и бездонной нежности. Он знает из брифа, что через полгода её не станет. Авария. Мальчик останется с этим снимком и невоплощенным рецептом.
«Сяоши, не отклоняйся от задачи,» — предупреждает Лу Гуан, словно уловив его колебание.
Женщина улыбается, пробует соус кончиком ложки. «Хочешь?» — протягивает ему.
Правила кричат: «Отказаться. Не менять взаимодействий.» Но Чэн Сяоши — не Лу Гуан. Он на миг забывает, что он наблюдатель. Он — десятилетний мальчик, который любит свою маму. И он кивает.
Ложка касается его губ. Вкус — сложный, горьковато-сладкий, глубокий. Не просто еда. Это вкус заботы, последней осени, попытки успеть передать что-то важное.
«Запоминай,» — говорит она просто, и в её глазах мелькает тень печали, будто она что-то знает.
«Сяоши!» — голос Лу Гуана резкий, тревожный.
Но поздно. Мальчик обнимает её за талию, уткнувшись лицом в домашний фартук. Это делает не Сяоши. Это делает мальчик, движимый внезапным, необъяснимым порывом тоски. «Я всегда буду помнить,» — шепчет он.
Сяоши чувствует, как тело мамы замирает, а потом её руки мягко ложатся ему на голову. «Я знаю.»
Обратный рывок. Боль, как будто мозг протащили через узкую щель. Сяоши откидывается на спинку дивана в фотостудии, заливаясь холодным потом. Перед глазами пляшут пятна.
Лу Гуан молча смотрит на него. На мониторе — сохраненная, старая фотография. «Ты нарушил протокол. Эмоциональный контакт. Физический контакт. Её реакция была изменена.»
«Она ничего не заметила,» — сипит Сяоши, закрывая глаза. Вкус шоколада и бадьяна все еще на языке.
«Мы не знаем, что она заметила. Мы не знаем, какой след оставил этот порыв в памяти мальчика. Память — не статичная фотография, Сяоши. Она — живые чернила. Ты провел по ней пальцем.»
В студии пахло старыми деревянными полами, пылью с фотооборудования и вечерним кофе, который уже остыл. Тишину разрезал только монотонный щелчок клавиш под пальцами Лу Гуана. На мониторе — сканы. Старая фотография, 2004 год: кухня, залитая скупым осенним светом, женщина у плиты, замершая в момент, когда она оборачивается к тому, кто держит камеру.
«Клиент хочет узнать, что было в соусе», — голос Лу Гуана был ровным, профессиональным. «Тот самый. Который она никому не доверяла.»
Чэн Сяоши, развалившись на потрепанном диване, смотрел на отражение неоновой вывески на потолке. «И что? Залезть в её сына, который фоткал, и просто посмотреть в кастрюлю?»
«Именно. Прыжок по владельцу камеры. Двенадцать часов. Ты — мальчик, лет десяти. Задача — наблюдать, запоминать. Никаких диалогов, которые изменят его память. Никаких попыток „помочь“. Только рецепт.»
«Понял, понял. Правила.» Сяоши сел, потерев виски. Головная боль после прыжков была привычным гостем.
Процесс отработан до автоматизма. Глаза Лу Гуана аналитически скользят по изображению, выискивая точку входа — момент, когда взгляд фотографа был сосредоточен на матери. Сяоши концентрируется на снимке. Цвета начинают плыть, звуки студии — отдаляться. Последнее, что он слышит — ровный голос напарника: «Вход через три, два, один...»
Прошлое встречает его телесностью. Запах тушеного мяса и лука, жжение в глазах от пара, скрип линолеума под кроссовками. Его руки, маленькие, с содой под ногтями, сжимают «мыльницу». Сердце мальчишки колотится от восторга: «Мама, я сфоткаю!»
«Давай, только не урони,» — голос женщины теплый, усталый. Она помешивает соус в глубокой сковороде. Мальчик поднимает камеру к глазам. В видоискателе — её профиль, прядь волос, выбившаяся из пучка, концентрированный взгляд. Щелчок. Момент пойман.
«Фокус на ингредиентах на столе,» — в ухе голос Лу Гуана, словно из другого измерения. Сяоши повинуется, переводя взгляд. Мускатный орех, звездочка бадьяна, кусок темного шоколада — неожиданно. Он мысленно фиксирует детали.
Но потом он видит её глаза. Не на фото, а прямо сейчас. Она смотрит на «сына», и в этом взгляде — целая вселенная усталости, тревоги и бездонной нежности. Он знает из брифа, что через полгода её не станет. Авария. Мальчик останется с этим снимком и невоплощенным рецептом.
«Сяоши, не отклоняйся от задачи,» — предупреждает Лу Гуан, словно уловив его колебание.
Женщина улыбается, пробует соус кончиком ложки. «Хочешь?» — протягивает ему.
Правила кричат: «Отказаться. Не менять взаимодействий.» Но Чэн Сяоши — не Лу Гуан. Он на миг забывает, что он наблюдатель. Он — десятилетний мальчик, который любит свою маму. И он кивает.
Ложка касается его губ. Вкус — сложный, горьковато-сладкий, глубокий. Не просто еда. Это вкус заботы, последней осени, попытки успеть передать что-то важное.
«Запоминай,» — говорит она просто, и в её глазах мелькает тень печали, будто она что-то знает.
«Сяоши!» — голос Лу Гуана резкий, тревожный.
Но поздно. Мальчик обнимает её за талию, уткнувшись лицом в домашний фартук. Это делает не Сяоши. Это делает мальчик, движимый внезапным, необъяснимым порывом тоски. «Я всегда буду помнить,» — шепчет он.
Сяоши чувствует, как тело мамы замирает, а потом её руки мягко ложатся ему на голову. «Я знаю.»
Обратный рывок. Боль, как будто мозг протащили через узкую щель. Сяоши откидывается на спинку дивана в фотостудии, заливаясь холодным потом. Перед глазами пляшут пятна.
Лу Гуан молча смотрит на него. На мониторе — сохраненная, старая фотография. «Ты нарушил протокол. Эмоциональный контакт. Физический контакт. Её реакция была изменена.»
«Она ничего не заметила,» — сипит Сяоши, закрывая глаза. Вкус шоколада и бадьяна все еще на языке.
«Мы не знаем, что она заметила. Мы не знаем, какой след оставил этот порыв в памяти мальчика. Память — не статичная фотография, Сяоши. Она — живые чернила. Ты провел по ней пальцем.»
❤2❤🔥1
Сяоши открывает глаза. В пустом стакане кофе на столе отражается блеклая неоновая вывеска «Время». «Я записал рецепт. Со всеми деталями. Клиент получит что хотел.»
«Ценой возможной ряби,» — холодно констатирует Лу Гуан. Он отворачивается к монитору, но его плечи напряжены. В этом их тихом противостоянии — вся суть их работы. Лу Гуан верит в правила, как в спасательный трос. Сяоши постоянно ныряет в пучину прошлого и хочет вынырнуть, не оставшись бесчувственным.
Тишина сгущается. Где-то там, в прошлом, мальчик, ставший взрослым клиентом, возможно, именно сейчас чувствует смутный привкус шоколада в том самом соусе и помнит объятие чуть крепче, чем должно было быть. А в фотостудии два друга сидят среди теней чужих воспоминаний, и трещина между ними — тонкая, как трещина на старой фотографии, — становится чуть заметнее.
Я ультую в течении двух ночей.
#LC
«Ценой возможной ряби,» — холодно констатирует Лу Гуан. Он отворачивается к монитору, но его плечи напряжены. В этом их тихом противостоянии — вся суть их работы. Лу Гуан верит в правила, как в спасательный трос. Сяоши постоянно ныряет в пучину прошлого и хочет вынырнуть, не оставшись бесчувственным.
Тишина сгущается. Где-то там, в прошлом, мальчик, ставший взрослым клиентом, возможно, именно сейчас чувствует смутный привкус шоколада в том самом соусе и помнит объятие чуть крепче, чем должно было быть. А в фотостудии два друга сидят среди теней чужих воспоминаний, и трещина между ними — тонкая, как трещина на старой фотографии, — становится чуть заметнее.
#LC
❤2❤🔥1
𓍝 ───────────────── 𓍝
Я ЕЩЕ ЖИВА!!
#LC
В комнате стояла атмосфера как после урагана. Урагана метафизического, с попытками убийства, вселением в чужие тела и ножом в живот лучшего друга. Сейчас же нож был лишь воспоминанием, а живот Лу Гуана, бледного, но живого, был аккуратно забинтован, и сам он спал под капельницей.
Чэн Сяоши сидел на стульчике, обхватив руками стакан с остывшим кофе. Его собственное тело ныло от усталости, разум был измотан до дыр, но спать он не мог. Мысли, как разогнавшиеся на трассе болиды, неслись куда-то в сторону абсурда, отчаянно пытаясь свернуть с трека ужаса на обочину чего-то более понятного. Ну, или хотя бы смешного.
«Вот смотри, — мысленно начал он монолог, обращаясь к потрескавшейся потолочной плитке. — Мы — люди. Мы пьем кофе. Иногда плохой, иногда терпимый. Мы фотографируем людей, чтобы потом, через наши с Лу Гуаном головокружительные трюки, лезть в их прошлое и пытаться что-то там… не изменить. Ага, как же. Получилось-то что».
Он вздохнул, и взгляд его упал на старую фотокамеру на тумбочке.
«Камера ловит свет. Миг. Долю секунды. А я в эту долю влезаю, как назойливый пассажир в переполненный автобус. И автобус этот едет по рельсам времени. Нельзя сходить на остановках, нельзя кричать кондуктору, что проехал свою. Только смотри в окно и помни, что ты тут вообще-то не должен был быть».
Он отхлебнул кофе и поморщился. Определенно, сегодня он был из категории «плохой».
«И вот вопрос: если я в прошлом — всего лишь пассивный наблюдатель в чужом теле, то почему мое настоящее такое… дырявое? Меня колбасит, как после драки с десятью клоунами на батуте. Значит, я там что-то делаю. Даже когда не делаю. Сам факт моего присутствия — это уже действие. Как крошка хлеба в механизме швейцарских часов. Застряла — и всё, тиканье пошло наперекосяк».
Мысль показалась ему гениальной. Он представил Лу Гуана в роли мастера-часовщика, который с укоризной тычет в него пинцетом: «Сяоши, хватит крошить багеты в шестерёнки!»
«Но тогда выходит, — продолжал он философствовать, вращая стакан в ладонях, — вся Вселенная — это одна большая, хлипкая конструкция. Где каждая принятая нами чашка кофе, каждый чих, каждая неловкая улыбка на фото — это потенциальная точка входа для какого-нибудь идиота вроде меня с его желанием «помочь». А потом приходят другие идиоты, вселяются в людей и заставляют их прыгать с крыш. Кто вообще все эти арендаторы? Где они берут ключи? Есть ли у них свой риэлтор во времени? Может, надо было не в фотографию, а в договор аренды души тыкаться?»
Он замолчал, прислушиваясь к тихому, ровному дыханию Лу Гуана. Вот он, самый живой и болезненный результат всех его «не-действий». Партнёр, который всегда был якорем, голосом разума, сдерживающим его безумное сердце. И теперь этот якорь лежит, прошитый лезвием, которое держала рука их, казалось бы, союзницы.
«Самое нелепое, — прошептал Чэн Сяоши уже вслух, — что всё это началось с желания исправить чужую боль. С желания, чтобы люди не плакали, глядя на свои фотографии. А теперь… теперь боль стала такой огромной и сложной, что в неё можно провалиться, как в чёрную дыру. И кофе рядом с ней — просто горькая коричневая жидкость. Бесполезная».
Он допил холодную горечь до дна и поставил стакан рядом с камерой. Философский зуд в мозгу понемногу стихал, вытесняемый более простыми и понятными вещами: нужно проверить, не сползла ли повязка у Лу Гуана, уточнить у доктора состояние.
Может, вся мудрость и заключается не в том, чтобы понять механизм Вселенной-часов, а в том, чтобы просто тикать дальше. Рядом с тем, кто важен. Даже если тиканье сейчас сбивчивое.
«Ладно, — буркнул он себе под нос, поднимаясь со стула. — Квантовая физика и аренда душ подождут. Пора делать дела и спать. Потому что если завтра какой-нибудь дух-вселенец опять полезет в кого-то вселяться, то лучше встречать это дело с хотя бы относительно бодрым выражением лица».
#LC
❤🔥3❤1🥰1