Венеции - 1600 лет!

Конечно, праздничные роскошества будут строго ограничены карантинными запретами, но в нашей Северной Венеции торжественному настроению ничто не помещает. Подробнее о дате отчета можно почитать здесь.

Любопытно, что сегодня также отмечается (по старому стилю, принятому у католиков) Благовещение, особый весенний праздник, во Флоренции раньше справляемый как Новый год. Поздравляю всех с этим чудесным днем и надеюсь, что Венеция еще нескоро уйдет под воду или полностью разрушится из-за климатического кризиса!

Образовалась лишняя проходка на дискуссию, вдруг кто-то хочет, но не успел зарегистрироваться💫

Как я и предполагала, самое интересное случилось на третьем часу дискуссии (которая до этого была скорее взаимными реверансами). Иван Дмитриевич Чечот (далее ИД или просто Чечот), едва вступив в обсуждение - он был полноценным участником лишь третьего круглого стола, затмил всех и вся, включая Илью Аскольдовича Доронченкова, профессора ЕУСПб и соведущего подкаста "Зачем я это увидел?" на радио Арзамаса (горячо мною любимого), и Дмитрия Озеркова, идеолога "Эрмитажа 20/21" и ученика ИД. Я как верная фанатка ИД шла в предвкушении чего-то особенного - и получила честный ответ на вопрос о современных выставках старого искусства. Немного осмыслю и поделюсь самых интересным❣️
#выставочныеsorrows

И снова прекрасная во всех отношениях история о шедевре музейного (или по крайней мере антикварного) уровня на стене кухни, гостиной, детской и так далее. Уже собрала в закладках неплохую коллекцию таких случаев, среди прочего - старинные русские иконы, редкий китайский фарфор XVIII века и копии, оказавшиеся мастерской или школой. Искусства в мире гораздо больше, чем принято полагать

Пока я с переменным успехом барахтаюсь, пытаясь за два дня завершить и сдать два проекта, готовых чуть меньше чем на половину, к уже имеющейся тьме искусствоведческих тем в разработке добавилась еще одна. Не могу наглядеться на нее, если честно, такая красиво-прекрасная :) Для затравки предлагаю крайне увлекательный рассказ о шекспировских временах от Arzamas (серьезно, иногда прямо подмывает превратить все мои соцсети в их филиал с репостами моих любимых статей).

А еще в тексте можно найти спойлер о моей новой большой искусствоведческой любови ;)

https://arzamas.academy/materials/1045

Сайты музеев - перспективное социологическое поле, you know (тут и цифровая этнография, и культурная репрезентация, и осмысление колониального наследия, и (не)прозрачность публичных институций, и ещё много других умных слов)

Эх, случайно раскрыла врата бездны, решив быстренько найти портрет Екатерины II еще в качестве великой княгини. Мириады картин и картинок разного качества, сайты музеев нескольких стран и интересный факт: сайт Национального музея в Стокгольме доступен на идише (из всего доступных 7 языков)...

Я просто не могла вас этого лишить, понимаете?

Воспоминания Константина Коровина — лучшее на русском языке, что случилось со мной после "Дон Кихота".

Недавно тетушка ругала меня: мол, накупила детям альбомов Ван Гога, Моне, итальянцев, а где русские художники? Теперь же, наслушавшись задушевных рассказов "Костеньки", рыщу в поисках Саврасова, Левитана, Врубеля, Репина, Серова. А какие у него зарисовки про Шаляпина!

Вот, например, Саврасов, бывший учителем Коровина в академии:

В марте, когда уже чувствовалось мановение весны, снега разрыхлялись и дворники кирками кололи московские тротуары, шел я с вечернего класса, пробираясь к себе в Сущево, где жил. Великий пост. Колокольный звон уныло разносился над Москвой. Задумывалась душа. Переходя у Самотеки Садовую улицу, я сзади себя услышал голос: «Костенька!»
Оглянувшись, я увидел Алексея Кондратьевича. В короткой ватной кофте, с пледом на плечах. Что-то было мрачное в его огромной фигуре. Я подошел к нему – он ласково улыбался.
– Что, – спросил, – с вечерового домой идешь?
– Здравствуйте, Алексей Кондратьевич, – обрадовался я.
– Вот что, Костенька, пойдем. Пойдем – я тебя расстегаем угощу, да, да… Деньги получил. Пойдем…
И он взял меня за руку.

А вот Теляковский, директор Императорских театров:

Как-то раз, когда Федор Иванович, зайдя ко мне утром на квартиру в Петербурге, на Театральной улице, которая была над квартирой Теляковского, вместе со мной спустился к директору. В большой зале-приемной мы услыхали, что в кабинете кто-то играл на рояле. Шаляпин сказал мне:
– Слышишь? У него играет кто-то. Хорошо играет… Кто это?
Из кабинета вышел Владимир Аркадьевич и пригласил нас из зала к нему в кабинет. Шаляпин, видя, что никого нет, кроме нас, спросил Теляковского:
– А где же этот пианист?
– Это я согрешил, – сказал, смеясь, Теляковский.
– Как вы? – удивился Шаляпин.
– А что? – спросил Теляковский.
– Как что? Да ведь это играл настоящий музыкант.
– Вы думаете? Нет, это я, Федор Иванович, – я ведь консерваторию кончил. Но прежде играл, старался. Меня Антон Григорьевич Рубинштейн любил. Играли с ним в четыре руки часто. Говорил про меня: «Люблю, говорит, играть с ним. У него, говорит, „раз“ есть…»

Или экспрессивный Врубель, знающий восемь языков и перед сном читающий Гомера, чтобы расслабиться:

Было лето. Жарко. Мы пошли купаться на большой пруд в саду. Михаил Александрович, голый, был хорошо сложен, и крепкие мускулы этого небольшого, даже маленького роста человека делали его красивым. «Это — жокей», — подумал я. «Вы хорошо ездите верхом? — [неожиданно спросил] он. — Я езжу, как жокей». Я испугался: он как будто понял мои мысли. «Что это у вас на груди белые большие полосы, как шрамы?» — «Да, это шрамы. Я резал себя ножом». Он полез купаться, я тоже. «Хорошо купаться, летом вообще много хорошего в жизни, а все-таки скажите, Михаил Александрович, что же это такое вы себя резали-то ножом — ведь это должно быть больно. Что это — операция, что ль, как это?» Я посмотрел поближе — да, это были большие белые шрамы, их было много. «Поймете ли вы, — сказал Михаил Александрович. — Значит, что я любил женщину, она меня не любила — даже любила, но многое мешало ее пониманию меня. Я страдал в невозможности объяснить ей это мешающее. Я страдал, но когда резал себя, страдания уменьшались». Но так как я тогда не страдал от любви к женщине, то <…> действительно не понял, но все же подумал и сказал: «Да, сильно вы любили». — «Если любовь, то она сильна».

В общем, прекраснейшее, удивительно живое чтение. И, да, "Моя жизнь" в мягкой обложке — это не совсем то. Нужно искать старое издание "Константин Коровин вспоминает" (1990), у букинистов или на флибусте.

Все мои цитаты не влезли, конечно, но не могу не привести еще парочку. Собственно, начну с того, что о Коровине писал Александр Бенуа:

«А каким рассказчиком был этот красивый и пленительный человек… Чудесно умел рассказывать Шаляпин, и нельзя было не заслушаться Федора, но из этих двух я все же предпочитал Коровина. Шаляпин повторялся, у Шаляпина были излюбленные эффекты, а актерская выправка сказывалась в том, что эти свои эффекты он слишком заметно подготовлял. У Коровина быль и небылица сплетались в чудесную неразрывную ткань, и его слушатели не столько „любовались талантом“ рассказчика, сколько поддавались какому-то гипнозу. К тому же память его была такой неисчерпаемой сокровищницей всяких впечатлений, диалогов, пейзажей, настроений, коллизий и юмористических деталей, и все это было в передаче отмечено такой убедительностью, что и не важно было, существовали ли на самом деле те люди, о которых он говорил; бывал ли он в тех местностях, в которых происходили всякие интересные перипетии; говорились ли эти с удивительной подробностью передаваемые речи, — все это покрывалось каким-то наваждением, и оставалось только слушать да слушать»

Коровин — об Островском:

Мы застали Островского, он принял нас в комнате, в стеганом полухалате. Он встал из-за стола, на котором были разложены карты и начерчен мелом на сукне план павильона на сцене, входы и выходы. Карты были — короли, валеты, дамы. На них наклеены ярлыки действующих лиц, фамилии артистов: на валете червей я прочел «Правдин», а на пиковой даме — «Ермолова».
Островский, видя, что я, молодой человек с большой шевелюрой, засмотрелся [на разложенные карты], спросил меня:
— Вам интересно?
— Да, — ответил я робко.
— А вот, видите, часы, — сказал Островский. Стрелка больших часов двигала минуты. — А вот моя рукопись «Не в свои сани не садись». А вот это артисты, — показал он на карты. — Они у меня войдут на сценку здесь, а я за них говорю по часам. В меру надо действие сделать, страсти человеческие надо в меру показать. А то я распишусь, — сказал он, улыбнувшись, — публика-то и уедет из театра в три часа ночи и скажет: «Островский-то замучил». Мера должна быть в искусстве театра. Вот они, карты, меня учат…

И про Левитана отличная история, открытка многим:

Летом Левитан мог лежать на траве целый день и смотреть в высь неба. «Как странно все это и страшно, — говорил он мне, — и как хорошо небо, и никто не смотрит. Какая тайна мира — земля и небо. Нет конца, никто никогда не поймет этой тайны, как не поймут и смерть. А искусство — в нем есть что-то небесное — музыка».
Я разделял его созерцание, но не любил, когда он плакал.
— Довольно реветь, — говорил я ему.
— Константин, я не реву, я рыдаю, — отвечал он, сердясь на меня.
Но делался веселей.

Умоляю, почитайте!