«Инцелы. Как девственники становятся террористами», Стефан Краковски

С присущей ему жестокостью Йоргос Лантимос ещё десять лет назад придумал антиутопию, в которой отсутствие отношений наказуемо вплоть до ареста, а каждой мастурбирующей руке полагается пытка тостером. Нашлась у его режима и оппозиция, превратив мирок «Лобстера» в две принудительно-добровольные альтернативы: тотальное воздержание или отчаянный поиск партнёра. Современность не так гротескна…

или так? С этим феноменом разбирается Стефан Краковски.

На любом застолье, где собрались медики, Краковски стал бы желанным гостем, потому что сложно представить более интересного рассказчика, чем глава отделения неотложной психиатрической помощи. Помимо прочего, Краковски — член Европейского комитета по предупреждению пыток и бесчеловечного или унижающего достоинство человека наказания. Это, пожалуй, и превращает его исследование феномена недобровольного воздержания в образцовый пример гонзо-журналистики. Он рассказывает об инцелах, не спекулируя на новостных заголовках, а понемногу обнажая архетип сообщества, которое считает, что жизнь выписала им «чёрную таблетку».

Несмотря на сложившийся стереотип о том, что инцелы — фрики нижнего интернета, скрывающиеся за десятью завесами немногочисленных форумов, большинство пациентов Краковски, интервью с которыми и стали смысловым ядром книги, самостоятельно выразили желание придти к психиатру на интервью и быть включёнными в исследовательский процесс. Все они — приверженцы культуры «недобровольного воздержания», и убеждены, что происходит это с ними в силу проигрыша в генетическую лотерею (что никак на самом деле не коррелирует с их внешними данными), а также правила 80/20 («80% девушек обращают внимание только на 20% мужчин, самых привлекательных внешне»). Дисморфофобия может достигать такой выраженности, что пациенты прибегают к абсурдным тренировкам: например, ежедневно выпячивают челюсть, чтобы приобрести более «мужественные» черты лица.

Объединяет этих людей и очень важная интенция — найти доказательства тому, что надежды нет. «Это моя единственная свобода — выбрать, как уйти. Только в этом случае я могу умереть на своих условиях». Депрессивные и с*ицидальные тенденции могут достигать таких масштабов, что пациент остаётся наедине с собой, в четырёх стенах, избегая общества, оставляя за собой право общаться только в интернете (как правило, используя анонимные аккаунты). Краковски указывает на прямую связь с расстройствами аутического спектра, но исследований, которые бы в полной мере подтвердили такую корреляцию, пока нет.

А дальше начинается чёрная, непроходимая территория. Инцелы в сознании общества напрямую ассоциированы с агрессией, кипящей настолько, что при первой же возможности она тянет за собой трагедию. Здесь книга Краковски становится почти скандальной: он не стремится никого линчевать. Все его пациенты в той или иной степени настроены к социуму агрессивно, некоторые из них нередко практикуют оскорбления или даже угрозы в интернете, пользуясь анонимностью профиля, однако никто из них не перешел к действиям.

Неутешительно звучит, но это то, с чем приходится иметь дело психиатру, — видеть в человеке человека. И среди массы резонансных дел, где преступник оправдывал себя отсутствием сексуальной жизни и личной жизни вообще, не формировать вывод «все они таковы».

Однако существует два отягощающих фактора.

Первый — сообщество инцелов крайне подвержено влиянию ультраправых экстремистских группировок. Нередко они являются выгодной целевой аудиторией для вербовки.

Второй — по наблюдениям шведской психиатрической службы, многие инцелы относят себя к NEET (сокращение от «not in education, employment or training» — не учусь, не работаю, не повышаю квалификацию). Как правило, это акт протеста в ответ на несправедливость окружающего мира, и внутри сообщества такой паттерн поведения активно поощряется. Тем не менее, это только усиливает социальную изоляцию пациентов и их аутизацию.

Талант Краковски как гонзо-журналиста в том, чтобы рассказать людям о людях (и не только неприглядные факты, хотя в контексте темы существует большой соблазн сосредоточиться именно на них). Он детально вырисовывает ненависть, живущую внутри его пациентов, и помогает всмотреться в её глубины, чтобы выяснить: в первую очередь — это ненависть к самому себе.

Для любого, даже самого эмпатичного читателя диалог с Краковски — задачка со звёздочкой. Существует немалый риск утвердиться в своей неприязни (и, само собой, не без повода). Но есть и шанс разглядеть в бездне — помимо демонов (настоящих или достроенных воображением) — саму суть бездны.

«Не могу сказать, что я ненавижу женщин, которых вижу в реальности, но в сети я могу ненавидеть их сколько угодно. В интернете я могу написать, что их всех следует держать в клетках и использовать как секс-рабынь.
Если бы мне пришлось наблюдать нечто подобное в реальности, уверен, меня бы стошнило»

Инцел Адриан

«Невьянская башня», Алексей Иванов

На смену постапокалиптическому триллеру в болотной гамме пришла метамодерновая Уральская готика — Алексей Иванов скрестил металлический лязг заводских сердец с огненным демоном, чтобы рассказать историю династии Демидовых. То были известные предприниматели, которые славились не только жестокостью к рабочему люду, но и крепкой внутрисемейной ненавистью. Вот и читатель застаёт Акинфия Демидова в трудную минуту: родственники в распрях дошли до убийств, ближайшее месторождение магнитного железняка — гора Благодать — оказалась яблоком раздора, а среди простого народа ходят слухи о защитнице Лепестинье (не то колдунье, не то просто говорливой бабе, которая призывает всех отдать душу в служение Всевышнему, а не заводам).

Среди мирской этой суеты происходит и ещё кое-что: поговаривают, что из очага в очаг ходит демон, сжигает безвинных людей. То на мотив Чеховского рассказа «Спать хочется» отнимет у молодой няньки дитя, уговорив сунуть свёрток с младенцем в огонь, то перебьёт солдат. И мало бы той беды, но демон умеет людьми притворяться, а значит — выбалтывает все секреты, даже те, страшные, что кто-то с собой в могилу унёс.

Вопреки ожиданиям, Акинфий Демидов в прочтении Иванова — персонаж импульсивный, яростный, но справедливый, служащий своему идеалу. Имя идеалу — конечно, Завод. При первом взгляде показалось, что Демидов и пока ещё неназванная нечисть будут камертонами зла, как два Дьявола от двух разных миров. Однако же Акинфий многомернее, сложнее, хоть и поиски истины в катакомбах его души позволяют наткнуться лишь на редкие проблески света.

«— Таким, как я, быть — это будто в окружении волков! — Акинфий Никитич дёрнул ворот камзола. — Со всех сторон рвут! И ладно бы враги — нет, свои же! Значит, и сам ты должен рвать, не то не сделать тебе никакое своё дело! Сладко ли мне от этого, Невьяна? Дракон ли я кровоалчущий?»

Сам демон в романе композиционно только оттеняет суть: железны души трудятся и в страшных муках умирают во имя своего Дела. Пока одни персонажи романа ищут правду «под босыми ногами», другие уже обнаружили её в труде, и порой мастеру никакая жестокость не помеха, и никакая боль не обида, если на кону благополучие завода.

Одна беда у «Невьянской башни» — Невьяна. Чем ближе Иванов к финалу, тем больше его «роковая женщина» теряется в котле собственных страстей. Любит Акинфия и не любит, страдает по бывшей любви (и не страдает тоже!), стесняется сознаться в корысти и почти всю историю находится в мучительных поисках белого пальто (чтоб надеть и стоять сразу вместе с умными и красивыми). Насколько Акинфий Демидов вышел разносторонним и интересным героем, настолько же Невьяна успела утомить читателя метаниями. Может быть, не всякой истории любовные страсти вообще к лицу, а железный стержень башни не стоило пытаться облагородить фильдеперсовым платком.

Можно ли узнать автора по одному предложению? Этого — да.

Потому что не знаком мне другой такой человек, который мог бы выстроить настолько яркий, громоздкий образ из, по сути, «ничто» и «никто».

Это, конечно, Кржижановский

«Шестьдесят килограммов солнечного света», Хатльгрим Хельгасон

Исландия на пороге двадцатого века. Людям ещё не понятен вкус слова «свобода»: деньги не введены в оборот, и пшеничная мука может обойтись в тридцать три форели за килограмм, а монополия на торговлю с Данией рождает пренебрежительное отношение к «этой бедноте колченогой», ведь ей нечего предложить людям с большой земли, кроме трески и акульего жира. Горше всего, говорят местные, та нищета, при которой нельзя позволить себе даже бесплатное. Так что исландцев кредитуют с маской отвращения на лице, а на местных торговцев глядят, как на заговорившую рыбу.

«…исландские торговцы — единственные в мире, кому было жаль продавать свой товар, каждая «продажа» была для них разочарованием, каждого «клиента», которого угораздило притащиться к ним в лавку, они встречали вздохом. Из-за бескупюрной экономики и удаленности от мировых портов торговец смотрел на склад товаров как на собственное имущество, нажитое тяжелым трудом — и поэтому расставался с ним неохотно»

В эти земли суровых бурь и тяжелого труда читатель последует за Эйливом Гвюдмюндссоном. Он бредёт в башмаках из акульей кожи, разглядывая родной фьорд. Он несёт семье муку, раздобытую за варварскую цену. Он грезит хлебом к Рождеству. Он придёт к хижине, погребённой под снегом, где из живых только корова и его сын, чудом уцелевшие под обвалившейся крышей. Но Эйлив — не главный герой романа Хельгасона, а похороны — всего лишь часть жизненного цикла Исландии, где каждое утро начинается с рутинного пересчёта голов: все ли преодолели рубеж ночи, и если нет — какие тела удастся вытащить из-под завала, натягивая бельевую верёвку, которой члены семьи обвязываются перед отходом ко сну.

Исландия равнодушна к посмертным маскам детей своих. И горестные, и радостные возгласы здесь тонут в шуме ветра и воды. На такой почве должна была бы родиться мрачная книга о выживании вопреки.

Но «Шестьдесят килограммов солнечного света» — это буквально напитанный светом и надеждой роман. Текст, поглощающий читателя без остатка. Он многолюдный, шумный, приправленный хмелем и пьяными проповедями местных пасторов, он всегда находит место для любви и отваги, с детской наивностью демонстрирует красивое, с той же детской наивностью удивляется уродливому. А Хальгасон — удивительного таланта рассказчик — с неиссякаемым энтузиазмом рисует наброски об истории страны, в которую без оглядки влюблён, и её народа, которым он восхищается. Словом, душеспасительная вещь.

«…у румяной полуночной богини был заведен обычай в ночь солнцестояния купаться в море, и это солнцекупание длилось ровно двадцать девять минут. А потом оно вставало из своей купальни, с солено-желтым ликом, и поднимало всех из постели: принимайте красоту мира!
Садитесь на вершину ваших дней! Живите сегодня ночью, чтоб завтра вы могли умереть!»