он слушает.

долго-долго слушает. смотрит на силуэт, трясущийся от злобы, боли и чего-то ещё, что он не может понять с такой лёгкостью: это ощущение не пахнет. собственные конечности плетьми качаются по корпусу.

розги, собирающие ночные цветы.

поначалу маленькие. серая фигура клонится то в одну сторону, то в другую, едва не покидая своего места. пальцы прядут хрупкие, тонкие стволы, не проламывая их – косичка, косичка, косичка. цветок вплетается в другой, распушиваются бело-синие лепестки, и вот уже срывается третий.

⠀⠀⠀⠀⠀перемкнет?

все полученное можно потерять. люди любят говорить, что ничего под этим солнцем не вечно, а потом сами об этом забывают и о-очень расстраиваются, когда сами на себя карканьем приносят беду.
лишение свободы, лишение права, лишение тела. жизни лишить нельзя – ты ей не обладаешь.

только те, что сверху, могут что-то о ней говорить. и в первый раз, когда не послушался, решил попробовать то самое странное чувство на вкус.
во второй раз он сделал это на следующий день.
и снова.
и снова.
и снова.

пока другой путается в паутине одной ошибки, сам переступает через препятствие на каждом шагу. точно так же, как сейчас собирает цветы, в жизни ищет оправдания своему интересу.

рвет.
своему чувству.
рвет.

⠀⠀⠀⠀⠀«у тебя атрофированы вкусовые различия, горе-инвалид.»

рвет.
вот бы кто поднес тазик, даа?

— гарантии нет.

белая корона для белого короля.

она садится на голову Отшельника одним движением, которому невозможно успеть воспротивиться, и огромным диаметром. проваливается почти, зависает на ушах. путается перед глазами. совсем ничего не видать.

— но ты привыкнешь, правда? всегда привыкал. в собачьем мире тебе не место, и ты знаешь это – ты продолжаешь бороться, Отшельник. потому я и заметил тебя.