М О Г И Л А


Если страна — могила,
то нас захоронят живыми:
комья земли залепят
рты,
чтоб кричать не сумели.
Вдох или выдох — неважно,
здесь под запретом
воздух.
Я умираю в жажде
быть человеком
с чувствами.
Всё перемешано в кучу.
Прошлым трёт задницу власть.
Люди, как мясо
пушечное,
«жить»
знак «равно»
«умирать».
Нас поедают опарыши,
путь проедают
к сердцу.
Кто-то сгнивает сразу,
кто-то старается
выбраться.
«Мир» — это что-то невиданное,
смысл какой не давай:
либо призыв
к антивоенному,
либо предательство Родины-матери.

Если страна — могила,
кто-то тогда — гробовщик.
Цель — закопать нас живыми.
Где родились — там погибнем.
Если живой, то значит
слишком умён — не нужен.
Легче, когда ходячий
труп —
не говорит
и не чувствует.
Небо красивое, если
смотреть из могилы в небо,
думать о жизни,
которой и не было,
смотреть в облака,
пока ещё можно
— видеть.
(Надолго ли?)

Бог нас покинул, видимо.
— Нет, я не с русскими,
— он
сам испугался могилы:
вдруг он там тоже умрёт?

Я смотрю на лопату сверху,
встану — огреют.
Знаю.

Знаю, что всё же всесильна,
раз я пока что

Живая.


15.09.2025.


#стихи

Я читаю столько прекрасных стихотворений людей, которых когда-то начать писать вдохновила именно я, и каждый раз понимаю, что «ученики» превзошли своего «учителя». Это так... забавно что ли. И грустно.

Ещё страннее осознавать, что в свои шестнадцать я будто бы писала лучше, чем сейчас.
Эмоций больше было, чувств, энтузиазма.

Сейчас так... Пару строк в полгода дай бог из-под пера выйдут и дай бог, если они будут рифмованные.

Хочется снова загореться поэзией, но пока получается только просто сгорать.

И это... печально.

Ей было под сорок,
а мне едва ли исполнилось двадцать,
холодные пальцы почти никогда не дарили мне ласки:
ей предпочтительней были пощёчины,
резкие, жгучие до тошнотворности —
в противовес всей её хладнокровности,
и, несмотря на это, она всё равно для меня
оставалась лучшей.
Она меня не любила, конечно,
я был для неё ещё глупым мальчишкой:
тем самым, у которого молоко на губах не обсохло —
ребёнок и только.
Не более.
Она выгоняла меня раз в неделю,
кричала о том, что ей всё надоело,
и в этом её истерическом гневе
я видел её бесподобно красивой,
хотя, если честно и объективно,
красивой она не была:
пустые глаза,
поджатые губы,
слишком для женских стандартов высокая — с такой же под стать
фигурой.
Друзья мне бросали, что я сумасшедший,
она считала меня ненормальным не меньше.
Ей было под сорок:
я видел морщины при поцелуях
и пряди волос с сединой,
а мне едва ли исполнилось двадцать,
и ей — такой взрослой —
конечно, со мной
целоваться не нравилось.
Но мы целовались.
И часто.
Наверное, дело было
в моём бесконечном упрямстве.

Я звал её не любимой —
она бы меня за такое убила, —
а ласково и совершенно правдиво
своей ледяной королевой.
Она очень много курила:
помню, тонкие, точно с ментолом,
какие-то там сигареты.
Мне не давала.
«Ты ещё маленький».
В постели я маленьким не был,
но это, конечно, пустые детали сюжета.
Ей было под сорок,
а мне едва ли исполнилось двадцать.
Очень взрослая
и чуть ли не школьник вчерашний.
Я знал, что она от такого страдает:
нередко, укутавшись в одеяло
и глядя не на меня — на стену,
шептала,
что мы — вот такие неправильные — под запретом
и что у меня — вот такого дурного — вся жизнь впереди.
Я в ответ обнимал её крепко,
целовал плечи и даже шею,
без остановки твердя о том,
что без неё моя жизнь — всё, что угодно, и даже дурдом,
но только не жизнь.

Она мне не верила,
но делала вид глубочайшего из смирений,
и именно в эти моменты она была не королевой —
а только моей и любимой.

Ей было под сорок,
а мне едва ли исполнилось двадцать.
Я был её глупым мальчишкой,
она моим странным поводом счастья,
хотя, разумеется,
не взаимно,
но я её всё-таки очень любил.

Ей было под сорок,
а мне едва ли исполнилось двадцать.
Диагноз, поставленный неожиданно,
звучал очень мрачно и отвратительно.
Он по иронии был одинаков
с моим зодиаковским знаком.
Рак.
Ей было смешно — впервые
я видел её с постоянной улыбкой,
но это всё было притворным весельем:
я знал, что ей больно на самом-то деле
и силы кончаются —
они на пределе.

Я всё-таки начал её называть
«любимая»,
и она позволяла — хотя не хотела.

Я очень, я очень её —
сорокалетнюю и поседевшую,
пускай высокую
и некрасивую,
часто злобную и вечно строптивую —
я правда её очень сильно любил.

Мне было немного за двадцать,
а ей — едва ли исполнилось сорок.
У неё был холодный лоб —
пришлось ощутить губами.
Меня от неё отдирали — и, кажется, даже долго,
а я всё смотрел и думал — непозволительно громко: что в сорок умирать,
на самом-то деле, рано,
и пока отстранённо звучала лопата,
я шептал ей в такт: «Ты была

молодая».


#стихи (?)

— у тебя закончились любовные пиздострадания в жизни, ты же прекратишь писать стихи о грустной любви? черпать же такое больше неоткуда.
— ...
— прекратишь же..?
— )))

Любовь должна касаться человека, а не тела.

2.


Мой милый мальчик,
на мне помешавшийся,
снова скажет, что я для него
ничего не значила:
так японцы восемь десятков лет прячутся
от всего, что творили
до сорок пятого.
Он — изнеженный математикой,
строгой логикой и
принятыми на сто раз фактами;
я — вломившееся в его жизнь проклятие.
Ему бы вокруг себя круг из соли
да крест на шею огромный,
чтобы я отползала в агонии,
но разве ж принято людям умным
заниматься такой ерундой?
«Увольте».
Он ищет смысл даже там, где не нужно,
стреляет аргументами, как из оружия.
Я обрываю: будь проще
и лезу целоваться, хотя он не хочет.
Нам бы, пожалуй, с ним в разные стороны —
чтобы случайно не прикончить друг друга.
Я для него — абсолютно без логики.
Сумасшедшая дура?
Не спорю.
Швырнула б тарелку, да разве он словит?
Он заведённой шкатулкой твердит,
что такие, как мы, — на миг.
Я считаю года:
два, три...
И смеюсь с его «Я тебя никогда не любил».
Разумеется, милый,
я тебя — тоже.
Мы просто так друг без друга не можем.
Нервно курю четвёртую — это ужин.
Он морщится и утыкается в книгу.
Я бы его... ах да, это уже — было.
Он помешан на мне сильнее,
чем на формулах всех из наук,
но боится признать,
а я и не знаю, как убедить
его в том,

что любить такую, как я,
пускай не логично,
но не порок.


16.10.2025.
#стихи (?)

Если тот, кому снова посвящено это недо-стихотворение, начнёт душнить, я его удушу, клянусь

Алло?

‎Что ж нас с тобою так угораздило быть абонентами?
‎Пассажиров одной магистрали.
‎
‎Глушатся волны воплями соек и ветрами.
‎Могли б их ловить, но не стали.
‎
‎В какую из сот наспех богами стяпляпанных,
‎В какую из клеток отчаянно верили мы?
‎
‎Коли б могли выбирать адресата и оператора,
‎Я бы выбрал семейный тариф.
‎
‎20.10.25
#лирика

Возведя в абсолют поэтичность,
всё равно я однажды уйду,
оставляя гадать человечество:
как поэт ли я только умру?

Наверное, эту тему надо было поднять мне уже давно, но разве же могла я так легко отказаться от того, чем горела душа около пяти лет?

Горела, горела, да, видимо, перегорела.

По моим произведениям, редким постам, пожалуй, давно можно заметить — искра утеряна. Я, честно, даже не знаю, к кому именно сейчас обращаюсь (быть может, этот пост нужен именно мне самой) — потому, что по мере того, как я теряла искру в произведениях, я теряла и внимание читателей. Нелюбовь автора к своему произведению чувствуется всегда и сразу, а во мне этой нелюбви в последнее время чересчур много. Я придираюсь к деталям, психую, удаляю стихи сразу же, как выложу, сравниваю себя с другими, понимаю, что всё нелепо, и всё повторяется по кругу. С каждым новым днём то, что когда-то было любимым делом, стало походить на пытку. Я стала писать не для того, чтобы поделиться чем-то с людьми, а за тем, чтобы доказать самой себе, что ещё могу делиться. Не могу. Не пишется. Поглотившая меня так называемая взрослая жизнь, конечно, помогает тоже не особо сильно.

Я по-прежнему влюблена в поэзию, быть может, даже сильнее, чем в начале своего пути, но мне определённо нужен отдых от этой сферы — нужно научиться жить без постоянных попыток заставить выжать из себя хоть что-то, ежедневной критики, сравнения с другими.

Возможно, этот отдых, этот уход поможет мне воспылать позже с новой силой, а, быть может, даст понять, что поэзия никогда не была чем-то для меня. Я пока, честно говоря, не знаю.

От всех своих произведений я не отказываюсь, они по-прежнему в свободном доступе, и их можно читать и здесь, и на стихи.ру: https://stihi.ru/avtor/89194839822

Сама я, конечно, обитаю на щитпост-канале, выкладываю там посты, делюсь чем-то из жизни, и если вдруг кому-то это может быть нужно, то: https://news.1rj.ru/str/albagodness

Можно обратиться и в анонимку:
http://t.me/anonaskbot?start=quzr1lgrtrr4n

Я всегда готова ответить.

Пока, честно говоря, что делать с самим каналом, я не знаю. Есть вероятность, что я сделаю робкую попытку в прозу, и тогда канал, конечно, ещё имеет шанс не умереть окончательно. Но всё это вилами по воде писано, ахах.

В любом случае я рада, что наконец-то осмелилась сказать всё это прямо. Отдельное спасибо тем, кто до последнего меня поддерживал и верил в меня. Мне это очень помогало.

***

Истерзанный запах лака
въедается в пряди
волос.
Ты рвёшь мои старые раны,
как дикий,
голодный пёс.
Тебе не хватает мяса?
Держи моё сердце. Держи!
Мы с тобой оба напрасно
кидаем друг в друга
ножи.
Я пред тобой, как прежде,
нагая:
душой и телом,
застрявшая где-то между
«люблю» или всё же
«любила».

Веду по губам гранатовым
дрожащей рукой.
Вопрос.
А ты целовал её,
правда?
Ответ отрицательный. Что же.

Мне некуда деться от чувств.

Я знаю, что нам — не положено,
знаю, что ты — чужое.
Но чёрное-чёрное
кружево
идёт лишь твоим ладоням.

Устала делить всё поровну.

Правильно — нет?
Всё равно.

Я так прикипела к боли,
что я без тебя —
не смогу.


03.12.25.