Джон-У прижимается спиной и затылком к дверному косяку, пытается отдышаться от неожиданного посланного ему в голову удара и смотрит. Смотрит на мужчину перед собой, и картинка плывёт, размывается. Его правда чудит, тошнит, и чувство бьющегося сердца наполняет слабое тело до краёв, что, кажется, останется ему недолго. Но это лишь кажется. Он здесь – живой, дышит и хлопает ресницами, пытаясь выбраться из пелены водоёма в глазах, кусает губы и тянется рукой к чёрному пятну, которое оказывается плечом Мун-Джо.

– Не смей отключаться.

Юн слышит плохо. По ощущениям он находится глубоко в океане, на дне, где-то рядом с его жителями в виде рыб. И как же было досадно после хлопка глаз вместо интересующих пуговиц и плавников увидеть бледное лицо, искажающее радостной улыбкой. Хотя в таком облике, и в таком падении на него света Мун-Джо казался чем-то изысканно-галактическим. Нет, божественным. Для полного образа тому не хватало лишь крыльев за спиной, и Джон-У подумал, что если бы они и были, то были бы не белыми, как у золотых до блеска ангелов в Рае, а с чёрными, с вырванными перьями и следами запёкшей чужой крови. Он был бы отражением Ада, всем его величеством.
Но юноша почти не дышит. Джон-У убирает руку с чужого плеча, и та буквально падает на пол. Он не чувствовал боли и тревоги, не чувствовал ничего в смысле физическом и ментальном. Он смотрел прямо, дышал с трудом и думал, что ему либо напрочь отбило голову в прямом смысле, либо просто больная фантазия распоясалась до такой степени, что начинает видеть в своём страхе свою сущность.
В Мун-Джо себя.

Это не так пугало, как смешило. И Юн улыбался, по-пьяному. Сорвало башню настолько, что ему просто смешно в данный момент, когда он не далеко граничил от жизни к смерти.

– Убьёшь меня? – Сил хватает только на эти слова. Ни каких обвинений, обзывательств и прочего. Его язык способен на большее, но разве сейчас ему было до разгорячённых поэм? Ему важно было узнать – останется он жив или нет. И надо ли думать как спасать свою задницу.
Со хрипит, почти мурлычет, садясь рядом с писателем на корточки. Думает. Оставить его в живых – то есть, присвоить себе и доделать своё творение до конца, как он и планировал. Или же... Убить. И уберечь его от этих мук и пыток, которые так зотел попробовать на нём дантист.
Мун-Джо тянет к первому варианту.

– Если ты запрёшь свой язык за зубами, то оставлю в живых. – Он встаёт на ноги и поворачивает голову в бок, глядя на своего любимого с таким интересом, будто перед ним не человек, а картина Ван Гога, которую рассматривать хочется вечность.
Джон-У встаёт благодаря помощи Бога. Придерживается рукой о стену и закатывает глаза, когда голова начинает кружиться, а в очах – темнеть. Он клянётся, что Со специально ударил его так, чтобы юноша просто не в силах был думать нормально, от того и мозги его расплываются как в печке или на горячем песке где-нибудь возле пирамид. Мужчина был как всегда великолепен в своих делах.

И как же было для стоматолога удивительно увидеть в глазах напротив, чуть ниже собственного лица, горящее желание чего-то. Чего-то, столь стоящего жить.

– Как же ты... – говорит уныло Джон-У, медленно поднимая голову, – достал меня! Испоганил мне всю жизнь, да я... Я тебя придушу, сволочь!
Юн приходит в себя. Картинка мира начинает быть нормальной и даже скучной, но одновременно пугающей и жуткой. Потому что становится такой, каковой была – настоящей. И вся злость, обида и ненависть снова летит в сторону Мун-Джо, в виновника всего торжества.

– Придушишь? – Хмыкает мужчина в ответ, трогая чужой кадык двумя пальцами – большим и указательным. Мнёт, будто пытаясь что-то нащупать, и ощущает, как пульс юноши нарастает. Это смешно, и он слабо улыбается. – М-м... Интересно. Ну попробуй.
И Джон-У пробует. Поддаётся вперёд, рывком убирая со своей шеи грубую ладонь, и прижимается своими руками к чужой, почти белой шее. Теперь под руками млечет его кадык, а жар поступает к жилам и расплывается там с привкусом крови. Как он давно хотел это сделать! Душитьдушитьдушить того до самого хруста костей, потому что заслужил.