Король без свиты
Умер Александр Еременко -- мой старший товарищ, которого в незапамятные 80-е годы прошлого века нарекли «королем поэтов», заставлявшим всех, кто наделен минимальным поэтическим слухом, слушая его, открывать рот от изумления.
Так это прошибало, так могло перепахать в один вечер:
«Я смотрю на тебя из настолько глубоких могил,
что мой взгляд, прежде чем до тебя добежать, раздвоится.
Мы сейчас, как всегда, разыграем комедию в лицах.
Тебя не было вовсе, и, значит, я тоже не был.
Мы не существовали в неслышной возне хромосом,
в этом солнце большом или в белой большой протоплазме.
Нас еще до сих пор обвиняют в подобном маразме,
в первобытном бульоне карауля с поднятым веслом».
( Иерониму Босху, Изобретателю прожектора).
Это было время, когда поэзия уже не собирала стадионы, но это и к лучшему. Потому что это была именно поэзия в ее неделимой и неразменной добавочной стоимости -- для меньшей аудитории несопоставимо более высокого качества, без случайных людей. Это была не рифмованная публицистика или «гражданская лирика» предыдущего поколения, от текстов которого к сегодняшнему дню почти ничего не осталось.
Почти все звучавшее до этого уже истлело, ушло в черную дыру и никогда не вернется.
Однако тексты Еременко - совсем другое.
Они ведь способны изумлять и сегодня.
Хотя нет уже той аудитории, и облачение поэта -- не вытянутый свитер из студии Кирилла Ковальджи, а растянутый твиттер. Да и не факт, что сегодняшний поэт -- это поэт вовсе по тем меркам, ибо критериев Александра Еременко не осталось.
Зачем и кому нужен крик, когда всем правит клик?
Интернет с его лайками как единицей измерения поэтической состоятельности и отсутствием фильтров и поэтического чистилища уравнял в правах гениев и графоманов.
Сегодня нет уже того большого, разнонаправленного и противоречивого литературного процесса, внутри которого одни относились к Александру Еременко с благоговением и трепетом, а другие -- с холодной враждебностью или даже с гадливостью и отвращением, считая метареализм разводкой новоиспеченных авангардистов, выросших ядовитыми мухоморами на поляне эстетики социалистического реализма. Явлением, глубоко чуждым традиции русской поэзии, где должны править совсем другие фигуры. Если не Маяковский, Евтушенко и Рождественский, то Есенин и Рубцов, Прасолов и Чухонцев, Кузнецов и Куняев.
Но уж точно никакие не Еременко, Парщиков и Жданов, которых на пушечный выстрел нельзя подпускать к поэтическому трону с их заумью, ерничеством, игрой в цитаты, ниспровержением прежних кумиров и разрушительным поэтическим бунтарством.
«С крестов слетают кое-как
криволинейные вороны.
И днем и ночью, как ученый,
по кругу ходит Пастернак.
Направо - белый лес, как бредень.
Налево - блок могильных плит.
И воет пес соседский, Федин,
и, бедный, на ветвях сидит -
И я там был, мед-пиво пил,
изображая смерть, не муку,
но кто-то камень положил
в мою протянутую руку.
Играет ветер, бьется ставень.
А мачта гнется и скрыпит.
А по ночам гуляет Сталин.
Но вреден север для меня!
Да, это был вызов: идеологический, мировоззренческий эстетический, поведенческий, какой угодно.
Одним он добавлял адреналина.
У других вызывал горячее желание вступиться за большую ли малую родину, за великую русскую поэзию, за и все ее оплеванные и осмеянные солнца -- большие и малые, и дать по роже этому непромытому королю поэтов или алкашу-самозванцу.
Что он такое себе позволяет, что он пишет:
«Идиотизм, доведенный до автоматизма.
Или последняя туча рассеянной бури.
Автоматизм, доведенный до идиотизма,
мальчик-зима, поутру накурившийся дури.
Сколько еще в подсознанье активных завалов,
тайной торпедой до первой бутылки подшитых.
Как тебя тащит: от дзэна, битлов - до металла
и от трегубовских дел и до правозащитных.
Я-то надеялся все это вытравить разом
Умер Александр Еременко -- мой старший товарищ, которого в незапамятные 80-е годы прошлого века нарекли «королем поэтов», заставлявшим всех, кто наделен минимальным поэтическим слухом, слушая его, открывать рот от изумления.
Так это прошибало, так могло перепахать в один вечер:
«Я смотрю на тебя из настолько глубоких могил,
что мой взгляд, прежде чем до тебя добежать, раздвоится.
Мы сейчас, как всегда, разыграем комедию в лицах.
Тебя не было вовсе, и, значит, я тоже не был.
Мы не существовали в неслышной возне хромосом,
в этом солнце большом или в белой большой протоплазме.
Нас еще до сих пор обвиняют в подобном маразме,
в первобытном бульоне карауля с поднятым веслом».
( Иерониму Босху, Изобретателю прожектора).
Это было время, когда поэзия уже не собирала стадионы, но это и к лучшему. Потому что это была именно поэзия в ее неделимой и неразменной добавочной стоимости -- для меньшей аудитории несопоставимо более высокого качества, без случайных людей. Это была не рифмованная публицистика или «гражданская лирика» предыдущего поколения, от текстов которого к сегодняшнему дню почти ничего не осталось.
Почти все звучавшее до этого уже истлело, ушло в черную дыру и никогда не вернется.
Однако тексты Еременко - совсем другое.
Они ведь способны изумлять и сегодня.
Хотя нет уже той аудитории, и облачение поэта -- не вытянутый свитер из студии Кирилла Ковальджи, а растянутый твиттер. Да и не факт, что сегодняшний поэт -- это поэт вовсе по тем меркам, ибо критериев Александра Еременко не осталось.
Зачем и кому нужен крик, когда всем правит клик?
Интернет с его лайками как единицей измерения поэтической состоятельности и отсутствием фильтров и поэтического чистилища уравнял в правах гениев и графоманов.
Сегодня нет уже того большого, разнонаправленного и противоречивого литературного процесса, внутри которого одни относились к Александру Еременко с благоговением и трепетом, а другие -- с холодной враждебностью или даже с гадливостью и отвращением, считая метареализм разводкой новоиспеченных авангардистов, выросших ядовитыми мухоморами на поляне эстетики социалистического реализма. Явлением, глубоко чуждым традиции русской поэзии, где должны править совсем другие фигуры. Если не Маяковский, Евтушенко и Рождественский, то Есенин и Рубцов, Прасолов и Чухонцев, Кузнецов и Куняев.
Но уж точно никакие не Еременко, Парщиков и Жданов, которых на пушечный выстрел нельзя подпускать к поэтическому трону с их заумью, ерничеством, игрой в цитаты, ниспровержением прежних кумиров и разрушительным поэтическим бунтарством.
«С крестов слетают кое-как
криволинейные вороны.
И днем и ночью, как ученый,
по кругу ходит Пастернак.
Направо - белый лес, как бредень.
Налево - блок могильных плит.
И воет пес соседский, Федин,
и, бедный, на ветвях сидит -
И я там был, мед-пиво пил,
изображая смерть, не муку,
но кто-то камень положил
в мою протянутую руку.
Играет ветер, бьется ставень.
А мачта гнется и скрыпит.
А по ночам гуляет Сталин.
Но вреден север для меня!
Да, это был вызов: идеологический, мировоззренческий эстетический, поведенческий, какой угодно.
Одним он добавлял адреналина.
У других вызывал горячее желание вступиться за большую ли малую родину, за великую русскую поэзию, за и все ее оплеванные и осмеянные солнца -- большие и малые, и дать по роже этому непромытому королю поэтов или алкашу-самозванцу.
Что он такое себе позволяет, что он пишет:
«Идиотизм, доведенный до автоматизма.
Или последняя туча рассеянной бури.
Автоматизм, доведенный до идиотизма,
мальчик-зима, поутру накурившийся дури.
Сколько еще в подсознанье активных завалов,
тайной торпедой до первой бутылки подшитых.
Как тебя тащит: от дзэна, битлов - до металла
и от трегубовских дел и до правозащитных.
Я-то надеялся все это вытравить разом