Удивлен ажиотажу по поводу выхода книги Габриэля Рокхилла Who Paid the Pipers of Western Marxism? о сотрудничестве Франкфуртской школы с американским бизнесом и спецслужбами. Выглядит так, что какой-то философ внезапно осознал, что у философии есть история – причем не только интеллектуальная, но и институциональная – и немедленно побежал всем рассказывать. Никаких дальнейших выводов из этого правильного инсайта сделано, конечно, не будет. По хорошей традиции левые философы используют экстерналистскую оптику только тогда, когда надо дискредитировать оппонентов в дебатах. Применить ее же к самим себе всегда что-то да мешает. (Правые философы тут отличаются только тем, что обычно не доходят даже до этапа осознания.)

Esprit d'escalier

Если вы еще не посмотрели наш трехчасовой стрим про диалектику, то срочно идите и включайте. Это вам не вылизанные студийные подкасты, а сырая, нефильтрованная, эмоциональная полемика на главные вопросы жизни, вселенной и всего такого. Раньше мы с Антоном всерьез размежевывались только по поводу Земфиры, а теперь еще и по поводу Энгельса! Суть же зарубы примерно в следующем.

Что я отмечал у разных диалектических мыслителей – это частое наличие в их текстах категориальных ошибок по Райлу. Понятия из логики («противоречие») употребляются для описания физической реальности, а понятия из физики («противоположность») – для описания логики мышления о ней. Как будто этой путаницы мало, поэтому в этот метафизический бульон еще закидываются понятия из драмы («антагонизм») и политической истории («борьба»), которые затем без проблем используются как ряд синонимов.

Я совсем не хочу сказать, что философы не могут использовать фигуры из самых разных дискурсов, будь то физика, история или художественная критика. Пожалуйста! Сколько угодно! Не хочу я и сказать, что диалектическая традиция в философии является лишь неправильным использованием языка. Отнюдь нет. Думаю, что у нее есть важные проблемы и аргументы. Я лишь считаю, что строить философскую систему, исходя из набора никак не определенных слов, – это все равно что возводить дом из строительного мусора. Сначала нужно разровнять площадку.

Еще более серьезная проблема, на решение которой мы с Антоном смотрим по-разному, – это вопрос о первой философии. Для меня это не просто эпистемология, а эпистемология, усиленная социологией знания. Для Антона – это онтология, учение о самом бытии. Если для меня Гегель в «Науке логики» забросил свои гениальные догадки о социальности мышления в пользу переусложненной, но крайне наивной метафизики, то для Антона именно в этой, по его выражению, «Ноуменологии духа» начинается самое интересное.

Итак, развивая любимый образ Канта, можно сказать, что Антон готов отправиться на хлипком плоте в самую неизведанную пучину. Там он хочет вести морские сражения с безумными и отважными хайдеггерианцами, делезианцами, спекулятивными реалистами и просто сумасшедшими. Я же не просто хочу остаться на острове. Я, черт возьми, буду баррикадироваться по всему периметру!

Прихожу к моему любимому парикмахеру – товарищу Ли. Ну к тому, который мастер пылесоса, помните? У него уже клиенты в очереди. Двое пожилых мужчин и женщина. Надо ждать. Как обычно, на стене включена плазма. Только там показывают не MMA, а футбол. Думаю: «Хватит втыкать в телефон! А давай-ка лучше матч с ветеранами труда посмотрю!» Только слышу, что комментатор фонетически явно не на китайском вещает. Названия команд написаны тоже не на китайском. Поднимаю голову над плазмой. Над потолком висит два флага: американский и… южно-корейский. Сразу так неловко стало. Даже не перед парикмахером, а перед качественной социологией. Только на третий день включенных наблюдений я заметил, в какую диаспору я оказался вхож.

Недосидевший

Про крупных советских востоковедов пишут серьезно не так много. Тем интереснее было прочитать статью Дмитрия Асиновского в Cold War History, посвященную роли советских советников в принятии решения о вторжении в Афганистан, но при этом содержащую и краткую биографическую справку о Ростиславе Ульяновском – индологе и одном из главных советских теоретиков экономического развития в бывших аграрных колониях.

Ленинский призывник свою карьеру начинал в конце 1920-х гг., работая преподавателем в Международном аграрном институте при Коминтерне и параллельно занимаясь диссертацией об экономической политике индийских националистов. Несмотря на скепсис Сталина по отношению к сотрудничеству с Индийским национальным конгрессом, Ульяновский очаровался фигурами Ганди, Боса и Неру. На протяжении всей дальнейшей карьеры он ломал голову над тем, как связать марксистско-ленинскую теорию с практикой антиколониальных сил, опиравшихся на национальную или даже религиозную идеологию. В 1935 году это стремление не было оценено наверху, и на фоне первых партийных чисток Ульяновский на долгие годы отправился скитаться по лагерям.

Лишь в 1955 году Ульяновского реабилитировали и позволили защитить текст старой диссертации. После возвращения в академию он много критиковал известного шведского специалиста по экономическому развитию Гуннара Мюрдаля, к которому при этом, очевидно, отчасти симпатизировал. Однако его настоящими соперниками стали эксперты из круга Примакова, которые годились ему в дети по возрасту, но делали карьеру параллельно. Настроенные куда более прагматически, Мирский и Симония не были в восторге от идей экономической помощи радикальным режимам, которые политически не имели к СССР никакого отношения.

Честно говоря, раньше я смотрел на Ульяновского через призму мемуаров его соперников – как на плоского совкового злодея. Да, Ульяновский – антагонист, но, возможно, даже более интересный, чем иные главные герои. Я не хочу оправдывать его любовь к задействованию административных рычагов в борьбе с оппонентами в академических дебатах, но теперь драма его жизни стала мне куда более понятна.

Просто представьте: вы десять лет чалились на лесоповале; потом вас выпускают, но еще десять лет вы не можете вернуться в профессию. Вот вы наконец возвращаетесь к работе всей жизни после унизительных подработок бухгалтером, а какие-то оттепельные молодцы начинают жестко критиковать ваши построения, да еще и в кулуарах дразнят «недосидевшим». I know what it’s like to lose. To feel so desperately that you’re right, yet to fail nonetheless…

Запущен новый лекторий, посвященный в том числе советской истории. Средства идут на благие дела по поддержке политзаключенных. Давайте все следить за обновлениями!

Итак, друзья, рады объявить первые три лекции проекта Открытый Смысл.

В январе в фокусе будет советская история в разных ее аспектах. Антрополог Дарья Димке расскажет о том, как в ранние советские годы искали ответ на вопрос о том, каким должен быть человек в бесклассовом обществе и как его можно формировать на практике. Экономист Алексей Сафронов будет говорить о нереализованных советских проектах — от СЭВ и ОГАС до программ научно-технического развития — позволяющих иначе взглянуть на историю и увидеть в ней реальные возможности переустройства общества. А социолог и преподаватель Анна Очкина обратится к идеям философа Эвальда Ильенкова о личности и воспитании, ставшие попыткой переоткрыть марксизм и придать новый смысл целям советского просветительского проекта.

Расписание:
- 24 января Дарьи Димке "Инженеры утопии: вочеловечивание марксизма"
- 31 января экономист Алексей Сафронов "Упущенный шанс (в) советской истории. Чем полезна альтернатива, которая не реализовалась?"
- 7 февраля социолог и преподаватель Анна Очкина "В поисках новых перспектив советского просветительского проекта: как Ильенков переосмыслил педагогику?"

Лекции пройдут на платформе Zoom онлайн.
Самый удобный способ посетить их все - приобрести абонемент через наш бусти.
Средства пойдут на нужды проектов, поддерживающих заключенных.

Не могу понять, как я так долго проходил мимо гениальной книги Дугласа Хофштадтера «Гедель, Эшер, Бах». Хотя в ней почти нет обсуждения социальных феноменов – кроме отсылок к устройству муравейников и Уотергейтскому скандалу, – центральная концепция странной петли отлично подходит для описания парадоксов познания общества. Сложность этого познания как раз в том, что исследователь как часть общества пытается описать его в целом. А общество, получается, описывает само себя через свою часть – исследователя. На неделе надо будет написать более подробный пост на эту тему, а пока просто делюсь с вами зацепившей меня шизоидеей.

Дюркгейм, Хофштадтер и все-все-все, часть первая

Основатель социологии Эмиль Дюркгейм считал, что социальная реальность является своего рода более сложной надстройкой над физической, химической и биологической реальностями. (В общем-то, это не самая оригинальная мысль: многие французские философы от Конта до Мейясу считали так же, как и католические богословы задолго до них. Писал про это тут и тут.) Следовательно, для Дюркгейма разница между социологией и другими науками чисто количественна: в ней куда больше элементов, между ними больше связей, потенциальных трансформаций еще больше и т.п.

Я полностью согласен с этим количественным аргументом. Более того, я думаю, что он среди прочего объясняет, почему поразительный успех естественных наук не является таким уж чудом. В самом деле, общество настолько сложно, что даже отдельная его часть в виде полей физики со всеми входящими туда людьми, приборами, математическими символами, библиотеками и факультетами сопоставима по сложности со структурой атомов или планет. Говоря упрощенно, классическая механика является настолько же сложной частью вселенной, как и аспекты материи, которые она изучает.

Однако я думаю, что наряду с количественной разницей есть более важная – качественная. Вытекает она из того, что поле любой социальной науки не является по определению более сложным, мощным, вместительным по сравнению с остальным обществом. Первое есть и всегда будет оставаться только частью второго наряду с полями экономики, искусства, медиа и т.п. По сути, социальные ученые приспосабливают отдельные дискурсивные и материальные практики общества, чтобы изучать отдельные практики… этого же самого общества. Это как пытаться скачать на дискету весь софт завода, на котором эту дискету произвели.

Таким образом, в отличие от естественных наук все социальные науки являются странной петлей по Хофштадтеру. Они постоянно спутывают часть и целое, внешнее и внутренне… Следовательно, возможности социального познания крайне ограничены. Оно всегда будет иметь дело с антиномиями и амбивалетностями, парадоксами и перипетиями. У нас с вами нет скального грунта. Только маленький коврик, который постоянно убегает из-под ног. Мне кажется, Дюркгейм вплотную приблизился к этой же самой идее в заключительной главе «Элементарных форм религиозной жизни». Может быть, если бы не Первая мировая, он бы успел сформулировать ее сам.

Андрей «Есенин русской философии» Денисов вместе со своими слушателями продолжает рассуждать о соотношении рациональностей и аффектов. На сей раз вы можете выбрать из двух курсов тот, который пробудит в вас больше чувств!

Несмотря на то, что сегодня Карл Поппер и Теодор Адорно являются тотемами двух враждующих философских племен, их мировоззрения были во многом похожи. Оба не доверяли коллективным институтам. Оба делали ставку на диссиденствующих индивидов. Оба размышляли над своеобразным методом рассуждения от противного, который позволил бы этому абстрактному индивиду критиковать тоталитаризм (у одного это фальсификационизм, у другого негативная диалектика). Даже разрыв в политических взглядах я бы не стал преувеличивать: Поппер только к середине Холодной войны отошел от социал-демократических позиций, а Адорно, несмотря на репутацию радикала, вообще всегда сторонился организованной политики. Короче, Positivismusstreit 1961 года – это, по сути, спор о нарциссизме малых различий между двумя центрально-европейскими еврейскими интеллигентами: физиком и лириком.