БАР ТРУБА

Кровь твердеет. Увеличенная игла 
переводит на вафлю рельефы воздушных 
путей, в собственной тени, как в водорослях, спутываются 
паутинные переборки углов, укачивающих бледный 
свет. Мы знали: переоткрытые цифры старше возраста 
размагниченных турникетов, прижимистых воробьёв и намертво 
ввинченных в эпителий пуговиц. Скажем так, густоперчёный 
воздух пористых перекрёстков снова напомнил мне дом: 
глитч облупленной краски на рассохшейся двери, 
щекотную пыль впитавших легионы рассветов обоев, 
объятья деревьев в близоруком оконном проёме — кто-то 
очнулся в этот момент от избытка фантомного счастья 
в коре защитного цвета контуженных клёнов, потупился —
стал насвистывать нехитрую песенку, иногда кивая в такт. 
Придушенные тромбоны без аппетита уставлены в пол. 
Предсказуемо: из жеоды вдруг прыснет обратная нефть, 
и мы тогда — на земле разбросанных по бульварам 
октаэдров и требушетных осколков, снова привычно вдохнём 
искры фальшивых памятников, аплодисменты шрамированных 
штандартов. Будь — в смысле будь так добр — пока это ещё 
уместно, возьми мою голову поплотнее в треугольник, 
чуть надави до характерного в таких сюжетах щелчка 
в области шейного отдела и отсутствия сопротивления — 
выдави несколько капель себе на туфли… Очнись, ты куда 
улетел? Осторожно, сейчас капнет 
мороженое — слижи.

сквер им. Темура Циклоури,
Тбилиси

из книги «□□□□□□»

МОНДЕГРИНЫ: ПРЕДБАННИК

РУКАВ РОЗОВЫЙ СЛОН

Мониста звенят — мы в мяче. Он сужен 
до точки в бетонном колодце. Как светлую 
мысль выращиваем пепел в сплюснутой чашке, 
провожающим взглядом подтягивая сползшие на три 
четверти чулки со спичек шлифовального добермана 
с антенной — движемся, высекая простые формы из кубиков 
льда в стакане управляя не силой, но силовыми линиями. О, 
они дрогнули — да, у тебя получилось — продолжим: 
битые помидоры внутренних органов, чёлка кинзы, 
мелкодисперсный соскоб эпителия с пигментных 
участков, пропитанный трудным потом, родинки 
на развес, шлифованные ядра зубов, толстокожие 
грецкие локти, маринованные лимфоузлы, 
ревматоидные конфеты с ногтевой присыпкой, 
архивированные желчью миндалины — и всё такое. 
Конечно, я верю чтобы тот день придёт — мощи
дрогнут, напитаются влагой и сцепятся заново, но пока —
моргают нитриды в незрячей нише под потолком, 
отчаянно выстукивая послание истощённых
прозрачных приматов-правозащитников с Ганимеда, 
листья в аквариуме проспекта ощупывают колёса машин, 
шпиль снова обсыпало угольным снегом. Молчит 
гобелен и поникли шмотки, стрелки перестали 
дышать — так было, когда ты задумался на секунду 
за подрезкой тихих домашних питомцев и оттяпал себе 
указательную фалангу левой руки садовым секатором, 
озадаченно почесав затылок

Центральный рынок,
Тбилиси

из книги «□□□□□□»

МОНДЕГРИНЫ: ТРОПА

КОРОБКА ПИНОККИО

Она повторяла — и всё же папа, 
папа — несмотря на замкнутость и забвение. 
Водянистое бельмо на венере недвижно, сквозь плёнку сна 
просачивается реальность, рассеивая радиоактивную сыпь, 
демонтируя выставку детских открыток в коридоре 
ядов. Поршень лифта подтягивает своих на места: 
красный студент и мёртвая рыбка, орден дворников 
с жабьей мансарды. Студенистым кролем ползут 
бездомные псы, и все понимают — однажды 
клыки тронут копыта, комната разбежится 
консервированным галопом, по дну миски 
загремят собачьи секунды — расцветут четверги 
и повянут вторники, телеэкраны захватит трансляция 
красного снега. Пока ты со злостью колотишь 
свои онемевшие ноги — за окном клубится чесночный 
фосфин, направляя историю в непривычное русло, 
выстраивая альтернативу зольному воздуху, безвкусной 
воде и пустому хитину. Этого все так ждали — обновлённого 
мира — тем не менее, повторяй себе ту же мозоль: 
папа, и всё же — папа, и всё же 
 
Красный парк,
Тбилиси

из книги «□□□□□□»

ЭЛЛИПС ГОРБЫ

Когда ты выбираешь зелёный, я знаю о чём ты 
думаешь. Тело в раковине — гостит колыбельный будильник, 
рождённый в лиловой декаде пожарник тащит в глазницах 
однажды увиденную мечеть, схваченную многократно 
свитой лопастей госпожи перспективы, измазанной сажей, 
возвращаясь к ней, словно к навязчивой мысли. Так 
бритые мальчики на соседних койках затылком 
всматриваются в просоленные подушки — губкой печени 
окисляя вонзённый штопор в легколетучий сон. Здесь 
резкая склейка — одновременно красная и чёрно-белая — 
догорает газета «Подробности» с застывшими оттисками 
толпящихся на полосе метафор — истина ежедневно обречена 
становиться правдой. Сквозь десяток-другой распознаешь её 
по запаху сомкнувшихся в гаечный цикл сахарных звеньев, 
истлевших в сухом дровнике из прогорклых сводок. Седая моль 
давится пеплом, уговаривая — одно за другим — слова: 
умерли, умерли, они умерли — все мертвы. 
 
Центральный парк культуры
и отдыха, Калининград

из книги «□□□□□□»

В аквалангах и ластах на берег выходят синие 
черти □□□□□□ — воздух пахнет русалкой, повторяя: амин, 
амин. В сетях догнивает улов — все, кто надеялся, к суглинку 
теперь пришпилены гарпунами крестов. Медленно — очень 
медленно — рушатся махровые стены, клонясь прилечь 
уже в исторический слой. Их оглаживают на пару 
зелёные пальцы влаги и сабля монашьей плесени — 
вдоль по проспекту, словно дождь, движется человечество, 
огибая рассыпанные пожарные шахматы и бомбардировку 
сквера — то сходясь, как султанчики, то шарахаясь друг от 
друга, словно цвета, посаженные на цепи. Сколько 
можно — ты устал, возвращайся домой, поспи. Никогда 
уже не воскреснут: свиная щетина, беличий хвост, грива 
пони, соболиная холка. Проспись, говорю. В отражении 
дурачится кирха, два разнополых ветра гоняют бочонки 
лото, барометр сдулся до меланхолии, донные тетраподы 
толпятся в очереди к маяку. Бездомное побережье скулит 
по вымышленным углам, разбивая титан и свинец  
в обращённый Нил — створаживая в тошноту 
разведённые наспех кисти, выронившие тимпан. 

пляж, Зеленоградск

из книги «□□□□□□»

сладкая собака — сингл «гости» (акустика и не только)

‎Достаточно всего двух слов // ‎«Можно войти?»

участники записи:

Бенс — озеро Вокал, гитара, баян, Африканский дневник
Владимир Кошелев — сонграйтер, шимпанзе, Дневник Бриджит Джонс
Ростислав Русаков — обед нагишом, кахон, бэк-вокал, Дневники вампира

обложка — Владимир Кошелев
сведение, мастеринг — сладкая собака

СПИРАЛЬ ВОРОТА

Впиши себя в эти окна с внутренней стороны.
Кости брошены навзничь, стеклянный шар
разбился, но всё ещё катится. Снег наконец-то
решает спуститься по ступеням, обнаруживая себя:
сперва ламповой сажей — на два счёта меняясь с фоном,
балансирующим на рукавах, словно принц воров и
мошенников и умело втираясь в доверие пляжным порам,
а после — вспыхивая аурипи, тая, как длинные выходные,
запустившие в сиенские земли пульсирующие сосуды марены.
Цвет — это память. Всё же впиши себя — выставь
на страже многократно повторенный бумеранг.
Дробящиеся электрички, засвеченная киноплёнка — всё
это было, и встреча себя не заставит ждать. Вдохни
и медленно выдохни — скоро это закончится, скоро
свет повернётся к тебе лицом, словно поле вне фокуса,
но теперь подожди. У дыхания тоже есть оборотная сторона —
в ней ты заботишься о себе и не помнишь боли, только гладишь
взглядом битумные заплатки, слегка придерживая за пазухой
жало света на рукояти случая.

Городской парк, Зеленоградск

из книги «□□□□□□»

ПЕКУЛЯР ХРАМИНА

Ожидание отпускает. Добравшись до центра — искать источник
света, раскачивая его в руке, другой — озадаченно стягивать
невидимый шлем. Вот так да — где бы теперь найти дорогу
обратно? Комната выселена из себя, сложен трепет шатровых
флажков, стуком войлока стянуты парковые тропинки — ожидается
ядовитый снег, сходящий, как опьянение, тихо, рассеянно.
Сухой лист копошится в пространстве, взрывая себе ход
в густоту — исчезает акустика действующих лиц, внезапно
сминающих маски. Манговые опилки, арбузная стружка, персиковая
щепа — оборачиваются в кресле, встречая чудовище моря, уснувшее
бликами памяти на дне оркестровой ямы. В бутылочках скрипок звякают междометия — мимо спешит сантехник с дротиком на плече, дискометатель
завязывает шнурки, чешуя трепещет в замыленном солнце. Как на рассвете,
пивной медведь глубоко погружает грушу, изображая дорогого оленя.
Одинокий бражник рассеянно тлеет окурком в двух пальцах (выбери
сам — в каких): через два мгновения — самолёт, через три — электричка,
после ещё одного — ты откроешь случайно страницу. Откроешь, но
не узнаешь чего-то нового — только оплывающие фигуры
бронзовых перебежчиков, вылупившихся из каркасных капель,
инкрустированных детским воплем размером с воздухоплавательное
судно — интуитивно встраиваясь в его знакомые очертания,
будто снова сошла к тебе эта бедная □□□□□□

Городской парк культуры и отдыха,
Долгопрудный

книги «□□□□□□»