В рамках объявленного Александром Прокоповичем бук-рец-челленжа читаю «Пожарные» Джо Хилла. Писательское око всегда видит и годноту в деле построения произведения, и откровенные фейлы.

Годнота

Одна из ключевых сцен первой части романа – беременная жена прикидывает как бы ей расправиться со слегка спятившим мужем, который вбил себе в голову, что они оба должны покончить жизнь самоубийством (из-за смертельного вируса, которым оба слегка приболели).

Жене удаётся убедить мужа, что умирать нужно красиво – с вином в бокалах и сексом на закуску. В мыслях жена прикидывает, что, начав открывать вино, она сможет засандалить вооружённому револьвером мужу штопором в лицо. Но… внезапно выясняется, что сил на открытие у неё не хватает и бутылку с торчащим штопором она передаёт в свободную руку мужу. В результате, орудием (не убийства, а всего лишь ранения) становится бокал, которым жена немножко-множко кромсает лицо зазевавшегося психа-мужа.

В чём годнота: Джо Хилл искусно фокусирует внимание на штопоре, подготавливая читателя к тому, что именно этот предмет разрешит кульминацию сцены. Однако, чуть ли не в последний момент фокусировка со штопора смещается, и внезапно главная роль достаётся бокалу – эффект неожиданности придаёт остроты и так острой сцене. Красота, можно использовать приём где-нибудь и у себя – я раньше не задумывался над сознательной переменой фокусировки важной детали в отдельной сцене, а теперь записал себе на подкорку, пригодится.

Фейл

В какой-то момент романа у Хилла проскальзывает совершенно незначительная и нигде в дальнейшем не играющая деталька – «Доктор Солженицын в Новосибирске».

О чём мне говорит эта деталька? О том, что писатель совершенно незнаком с российскими реалиями, ему они неинтересны и он использует первый попавшийся на карте крупный сибирский город в сочетании с засевшей в голове популярной на западе писательской русскоязычной фамилией – Джо Хиллу было банально лень хоть немного порисёрчить и выяснить, что в России людей с фамилией Солженицыных раз-два и обчёлся.

Или это тонкий символический намёк на гулаг, здравствующих и во время вирусо-апокалипсиса диссидентов-учёных, которых злобный путин держит в таёжной глуши, а? Не, не верю, списываю всё же на фейл.

Вторая часть дайджеста с мнением лит-блогеров на книжки из шорта "Большой буквы" (первая была про Ставецкого).

По ссылке на "Лайвлиб" есть небольшая выдержка и из моей рецензии на "Опосредованно" Алексея Сальникова.

«Большая книга — выбор блогеров» выходит из спячки, вызванной моими разъездами, и теперь сыплет текстами про Алексея Сальникова.

Куда более спорный типчик вышел, чем Ставецкий.

Прочитать рецензии можно по ссылке. Если доживёте до конца, то там будут приятные бонусы, например, подборка стихотворений из романа. Сами-то небось поленились поискать (как и я), а добрые люди за нас всё сделали.

Теперь читаем Гоноровского «Собачий лес» — принимаю рецензии на обычных условиях до этой пятницы, 11 октября, полудня. Надеюсь, хоть кто-то доберётся до небольшой книжки, потому что это не Шубина, все нос воротят. А кто по Шубиной, тому до 14 октября можно прислать мне ссылку на отзыв про «Брисбен» Водолазкина.

Искусство лёгких рецензий

Александр Прокопович запустил конкурс рецензий на книгу Джо Хилла «Пожарный» – получилось целых 15 крепких, самобытных авторских точек зрения на, казалось бы, одну и ту же литературную единицу.

Среди этих 15-ти есть и моя, конечно же. Поэтому в этой заметке я попробую определить важные составляющие хорошей обзорной заметки на книгу. Для меня важные, на объективность не претендую.

1. Краткость.

Не нужно сооружать из рецензии динозаврообразного монстра, вплетая в текст всё замеченные в книге символы, аллюзии и авторские культурологические поклоны. Чрезмерная избыточность анализом делает заметку скучной и едва ли осиливаемой со стороны среднестатистического интересующегося литературой человека.

Объёма в 2000-3000-4000 вполне хватит для того, чтобы пройтись по верхам и выделить основу смыслообразующего замысла автора произведения.

2. Отсутствие высокоинтеллектуального академизма.

Не нужно наводнять рецензию сложным, навороченным анализом, который оценят разве что пара-тройка любителей классического литературоведения. Формат блогерской заметки предполагает максимальную доступность для любого, живущего соцсетями пользователя.

Поэтому можно и нужно использовать устоявшиеся сетевые штампики, мемчики, попсовые выражения и прочее. Всё это, разумеется, использовать в меру, не спускаться прямо уж таки в пучины адового подросткового треша. Идеально плести тонкую игру, где удачно подобранная цитата из условного Бодрийяра соседствует с упоминанием вирусной хайпожорской ситуации, и всё это в контексте обозреваемой книги.

3. Игра в литературу.

Опциональный пункт для тех, кто способен писать и пишет что-то ещё помимо мыслей в лит-блог.

Я давно уже определил для себя всё это лит-блогерство в разряд малой художественной прозы по мотивам прочитанного, и сильно не парюсь над содержимым рецензий. Да, я думаю вот так, и пишу об этом так, как хочу, без оглядки на какой бы то ни было канон (а где он, канон, в этих инстаграмах-телеграмах-фейсбуках?). Если кому-то нравится – отлично, кому-то не нравится – это нормально, я ничуть не против: кидайтесь какашками в комментариях, клянусь, никого не забаню (если это, конечно, комменты не откровенно хамские и не затрагивающие личности других участников обсуждения; мат вот ещё не люблю).

В целом, как-то так. Главное в следующем: я писатель, а не лит-блогер, поэтому мне здесь можно, в принципе, всё😊

Линор Горалик – «Все, способные дышать дыхание»: интеллектуальный квест про эмпатию без эмпатии

Есть такой специфический жанр литературы – постмодернистский роман-квест. Квест в том смысле, что интеллектуально загаданное произведение приходится разгадывать, распутывать, разъяснять себе (читателю) в каждой главе, едва ли не в каждом предложении. Сложно? Да. Но нередко это бывает и интересно, потому что за квестовой внешней формой скрывается всё же клёвый замысел или смелое, интригующее допущение, а нередко даже и хороший, мастерски сколоченный (но неявный, что понятно) сюжет.

«Все, способные дышать дыхание» по всем признакам вроде бы вот такой вот квест, который требует разгадки. Однако, кажется, ничего кроме него тут нету, даже намётки социально-философской проблематики остаются всего лишь намётками, никак и никуда не приводящими.

Но сначала о… хм, сюжете. Дано: в начале 20-х годов нашего века во всём мире происходит некий асон – что-то вроде конца света версии лайт. По мнению Горалик это выглядит так: в разных частях света приключаются оседания городов, бушуют некие «слоистые» бури, начинаются неполадки средств связи, а также возникает «радужная болезнь» (к характерным признакам которой относится жуткая головная боль, вызываемая отсветом странной радужной плёнки). Но самое главное, самое главное – животные заговорили!

Обретшие речь животные и становятся основным объектом внимания автора на протяжении всех 103 главок. И даже не столько объектом, сколько субъектом, а точнее субъектами, через призму сознаний и ощущений которых рассматривается постапокалиптическая жизнь.
Главная же проблема романа в том, что взятая, видимо, сознательно однотипная интонация осмысления новой реальности что животными, что людьми очень быстро скатывается в монотонность бесконечного потока сознания. Он-то этот поток, по идее автора, представляет собой тот самый квест, которой читателю нужно разгадывать, чтобы уловить в деталях, что же со всеми героями и персонажами книги происходит. Но как-то это всё не работает, а не работает, потому что нет общего, сквозного для всей книги сюжета. Какой смысл и интерес вычитывать детальки из всех эти главок, если они не собираются воедино во что-то общее?

А даже, если бы и был сюжет, то в чём идея? Нет, асон сам по себе, конечно, интересен, но к чему всё это, блински? Ведь не даётся даже сколько-нибудь внятных ответов на очевидные вопросы социально-философской проблематики взаимоотношений между разумными зверями и по-прежнему разумным человеком. В какую сторону думать, Линор, хотя б подсказали…

Из интервью Линор Горалик изданию «Афиша Daily» мы узнаём, что «Все, способные дышать дыхание» – это про эмпатию. Про эмпатию человека к животным, животных к человеку и друг к другу, – это всё ок, хотя всё это прописано в романе весьма мутно и невнятно. Но, простите, а где же эмпатия автора по отношению к читателю? И откуда взяться читательской эмпатии к тексту, где буквально на каждой странице появляются детализированные подробности того, как кто-то справляет нужду, жуёт сопли, мастурбирует, хреначит друг друга, пожирает друг друга, насилует друг друга? Всё это, повторюсь, подано в форме беспощадного, мутного потока сознания, обильно удобренного словами из иврита, израильскими гео-локациями и ядрёным русским матом, приправляющим текст к месту и не к месту.

Очень сложный квест не то что даже для неподготовленного читателя, а для вполне опытного и привыкшего к текстовым экспериментам коллеги-писателя: найти эмпатию в тексте, который вызывает стойкую антипатию по всем возможным параметрам. И это я уж не говорю о том, что редкая птица (пускай и вразумлённая в результате асона) долетит до середины хотя бы первых ста монотонных страниц – стилистическая монотонность подачи добивает все остатки так необходимой нам в случае с книгой Горалик эмпатии.

Я честно признаюсь: близко не представляю какими критериями руководствовалось жюри «Большой книги», включая «Все, способные дышать дыхание» и в лонг, и тем более в шорт премии. Вот это вот интеллектуальный квест, который реально заслуживает тщательного обдумывания на досуге. При всей эмпатии к таланту Горалик (а автор безусловно отлично чувствует и владеет искусством художественной игры в русский язык) – этот квест для меня неразрешимый.

Евгения Власенко (aka книжный блогер КНИГАГИД) сделала очень даже качественный по визуалу док-фильм, в котором она вместе с писателем Константином Куприяновым «путешествуют» по нынешнему Донецку и его прифронтовым окрестностям. Заявленная тема разговора – литература о российско-украинской войне, войне, которая ведь и до сих пор не закончена, разве что притушена до состояния замороженного конфликта.

Формальный повод для разговора – это книга Куприянова «Желание исчезнуть» (я читал пока что только включённую в неё повесть «Новая реальность», она есть в «Журнальном зале», впрочем, как и сам роман – там же). В фильме Евгения с Константином большую часть времени обсуждают книги, посвящённые войне на Донбассе: очень круто, на мой взгляд, Константин разбирает книги Сергея Жадана «Интернат» и Захара Прилепина «Некоторые не попадут в ад». Проходится не просто с оценочной точкой зрения по сюжету и авторскому замыслу, а анализирует саму структуру, писательские методы передачи идеи, что получилось/не получилось в этом плане – вполне себе литературоведческий анализ.

В фильме, впрочем, не только разговоры про книги. Евгения заморочилась и сделала любопытные вставки разговора с местным ополченцем, поговорила с сотрудниками местных книжных магазинов. Особой глубины в этих разговорах нет, мне кажется, при желании можно было бы из этих людей вытянуть что-то более потаённое, чем понятное, заученное (тем более на камеру) «мы боремся с врагом и про это вот у нас есть книжки». Но всё равно – любопытно, особенно в контрастном свете подачи явно не популярного сегодня в РФ куприяновского взгляда на эту войну.

В целом, мне кажется, что именно вот таких документальных фильмов о современности, тем более кровоточащей, очень болезненной для сопричастных людей современности, сегодня и не хватает обществу. Пропагандистски-лицемерная телевизионная каша про украинских «карателей и фашистов» всем давно уже обрыдла, и я даже не понимаю с какой целью её продолжают там крутить – на кого весь этот бред рассчитан? А вот фильмов, которые пробуют передать атмосферу прифронтового города, рассказать о проблеме через призму лично прожитого (ополченец), показать проблему глазами противоположных по взглядам писателей – такого очень не хватает. И вдвойне отрадно что подобного рода фильмы пробуют делать книжные блогеры, то есть люди, максимально, казалось бы, далёкие от реальной войны, боли и страдания.

Жаль, очень жаль, что пока фильм «Что и как написано про Донбасс» «Что и как написано про Донбасс» не вырвется на просторы широкого зрительского проката. Его не покажут по «Первому каналу» и по «России-1». Но это только пока, уверен, что как только смрад нынешнего политического безвременья рассеется, будет очень много хороших фильмов, и книг, которые многие вещи переосмыслят с точки зрения человеческой правды, а не тупой гос-пропаганды. И вот уж тогда точно окажется, что всё действительно не так однозначно, как втюхивают доверчивым обывателям по телевизору сегодня.

​​Так хвалили мне эту «Одессу» со всех сторон, так хвалили, что я не удержался и посмотрел. Фильм, значит, Валерия Тодоровского.

И не очень что-то готов разделить восторг. От слова даже совсем – фильм-то расползается по швам. Вот какая штука, со стороны всё выглядит интригующе: Одесса 70-х годов прошлого века, внезапно случившаяся беда с сошествием на город холеры, и всё это в преломлении одной большой еврейской семьи, внутри которой выстраиваются свои маленькие конфликтики.

Вкусно должно получиться? Как бы не так. Огромный плюс фильма только в том, что тут воссоздана чудная атмосфера действительно необыкновенного южного города (а ведь снимали-то даже не в самой Одессе, а в Сочи), – и дворик прикольный, и пляж с этими грающими чайками в лучах предзакатного солнца, красота!

Чем же испортить красоту аутентичного места? Валерий Петрович Тодоровский долго думал, наверное, над тем как бы её улучшить, чисто сценарно, но в итоге получилось беда какая-то. А дальше будут спойлеры, кому неинтересно – листайте-пролистывайте.

Сценарий расклеивается на несколько никак не желающих собираться воедино историй, которые к тому же ничем не заканчиваются.

Есть история дочери, которая с мужем желает эмигрировать в Израиль, а папа с другой сестрой её не пущают, потому что – «в этой семье нет евреев, есть советские и даже немножко русские, а предателей Родины мы не потерпим». История, конечно же, заканчивается тем, что в перспективе, где-то там за пределами фильма, эмиграция состоится и папа даже благословит дочь на исход.

Есть вытекающая из первой истории история холерная, в которой глава семейства, папа (роль Ярмольника), решает умереть после своего визита с доносом на родную дочь в КаГеБэ. Наглотавшись холерной воды, он запирается в туалете, и вся эта история заканчивается натужными причитаниями под дверью туалета. Зачем нужна была эта история мне решительно непонятно.

А есть ещё третья история, которая начинается внезапно и постепенно становится основной, но заканчивается, конечно же, тоже ничем. Это история одесской Лолиты – платонической любви (с лёгким ночным поцелуем) между 15-летней девицей и 35-летним мужиком, которого вдали от родного дома с женой чего-то бес толкает в ребро.

От всех этих историй веет какой-то невероятной фанерой, в них не веришь ни на секунду экранного времени. И не верят в них действительно ведь хорошие, талантливые актёры (Ярмольник, Розанова, Цыганов), потому и роли исполняют так же фанерно, натужно, скучно и вяло.

Что бы ещё можно было сказать за эту «Одессу»? А нечего больше сказать. Разве что вздохнуть с сожалением: ну, правда, обидно, когда хороший замысел портит бездарный сюжет – это касается как фильмов, так и книг.

На фото – тот самый момент трогательного поцелуя между Евгением Цыгановым и Вероникой Устимовой.

Джонатан Франзен – «Дальний остров»: писательский образ приоткрывается и через эссе

До момента знакомства с этим сборником эссе я не знал о Франзене ничего, кроме того, что он всегда был хорошим другом Дэвида Фостера Уоллеса. Я не прочитал ни одного его романа (и уж это точно исправлю). Поэтому, открывая книгу, я всей tabula rasa своего сердца готов был воспринять тот писательский образ, который откроется мне через буквы «Дальнего острова».

Мне кажется, этот образ у меня сложился. Он вполне даже соответствует портретному образу самого Джонатана – американского писателя-интеллектуала, личность которого складывалась во второй половине прошлого века. Есть в этом типаже везде задумчивого человека с проницательным взглядом через очки в модной оправе, с немного неряшливой причёской что-то от американского профессора…

Но это внешнее, внутреннее же раскрывается как раз через эссе – всего их тут 21 штука. Любопытно, что хронологическая композиция их расположения в книге идёт по годам написания, но от 2011 до 1998 года. Читатель-то привык наблюдать линейное развитие взглядов, мировоззрения автора через тексты как бы по возрастающей, а тут всё сворачивается в обратную сторону, – наверное, это подсвечивает образ писателя как-то по-особенному, позволяет заглянуть в более раннего Франзена постфактум. Хотя лично я эффекта кривизны восприятия франзенского образа не ощутил.

Но к текстам, к текстам! Эссе все о разном. Их можно чисто технически сгруппировать на окололитературную мемуаристику (отличное эссе под названием, собственно, «Дальний остров»), на обзорную критику некоторых американских романов, на практическое литературоведение (эссе «Об автобиографической прозе я подробно разбирал в этом посте) и на своего рода заметки о волнующих Франзена общественных проблемах.

Как и многих западных писателей его статуса и круга общения, тревожат Франзена, в основном, экологические проблемы – он неравнодушен к птичкам и рассказывает об их крайне бедственном положении на грани вымирания в Китае, на Мальте и на Кипре. Эссе любопытные, но, скорее, на любителя.

Очень зашёл текст «Дальнего острова» – это своего рода брульянтик всего сборника. Джонатан рассказывает о путешествии на почти необитаемый остров (который назван конечно же, в честь Робинзона Крузо) в попытке разобраться с собой, с темой одиночества и вообще. Под вообще я понимаю довольно объёмную вставку воспоминаний о Д. Ф. Уоллесе: там вшиты разные символы, связанные с Робинзоном, Пятницей, их дружбой и т. д. и т. п. – это надо просто почитать, потому что пересказ всё равно останется бледной копией копии копии.
Заметки о различных романах современных писателей тоже любопытны, хотя понятно, что для не читавшего эти тексты человека (вроде опять же слабоначитанного меня) прелесть разбора и анализа книг снижается.

Само название сборника «Дальний остров» – это неплохая метафора для оценки личности, внутреннего «я» любого человека (необязательно Джонатана Франзена и необязательно через эту книгу). Конкретно этот дальний остров даже незнакомого мне по произведениям писателя стал если не чуточку ближе, то хотя бы понятнее, объёмнее. И образ этого «острова» так или иначе будет маячить вдали, когда я открою любую романную книгу Франзена.

Не мог не купить новый номер журнала «Дилетант» с чудной обложкой, сделанной на основе американской карикатуры в 1939 году, после подписания пакта «Молотова-Риббентропа».

Обложка уже неистово оскорбила чувства верующих в Сталина «коммунистов». Эти смешные люди грозятся даже написать заявление в СК РФ, забыв, наверное, о том, что т. н. «секретный протокол», позволивший Гитлеру со Сталиным разделать пол-Европы под орех, был осуждён в 1989 году съездом народных депутатов СССР (то есть, самими же коммунистами, реальными, в отличие от нынешних симулякров).

Я уже начал читать статьи в журнале, которые реально освежают в памяти детали того, откровенно говоря, позорного сговора, очень интересно. Журнал «Дилетант», конечно, несмотря на своё название относится к одним из профессиональных изданий, которые в доступной форме рассказывают о важных исторических событиях. Побольше бы таких журналов и поменьше бы лицемерных общественных деятелей, пытающихся переписать ту историю, отворачиваться от которой никак нельзя. Надо просто помнить и называть вещи своими именами.

Лиана Мориарти – «Большая маленькая ложь»: насилие в семье под австралийским соусом

Иногда так бывает: вначале я смотрю сериал, а потом, им заинтересовавшись, ищу и читаю книгу, по которой снят сериал. Иногда бывает даже так, что это сериал и книга, которые в публичном пространстве проходят по ведомству сугубо женской темы (или вот даже всякие продвинутые издания типа «Афиши Daily» не брезгуют унылым клише «сериал для домохозяек»).

Если смотреть, не прищуриваясь, то «Большая маленькая ложь» вроде действительно снят в расчёте на скучающую женскую ЦА, у которых всё в жизни настолько хорошо, что можно искусственно пострадать на тему присутствующей (не в их) жизни травмы и насилии. Но суть же в том, наверное, что даже если роли вполне себе обеспеченных американских домохозяюшек достаются обаятельным Риз Уизерспун, Николь Кидман и Шейлин Вудли, то это не значит, что проблема насилия фальшива, надумана и к тому же раздута феминистками.

Не раздута ничуть, а уж в России, где сёстры Хачатурян до сих пор находятся под следствием, вся эта тема тихой, семейной и подчас не особо заметной окружающим боли нагляднее, чем где бы то ни было. Да, «Большая маленькая ложь» – это история о насилии, в которое так или иначе оказываются вовлечены совершенно разные семьи. Это заглавная тема, которую Мориарти исследует через призму бытовых зарисовок из жизни разных с виду вроде благополучных семей.

Не хочу особо спойлерить по сюжету, поскольку эту историю интересно разворачивать самому – она не линейна, а показана этаким флешбэком с лёгкой детективной составляющей, в центре которого стоит вопрос об убийстве (а вот кто кого убил показано на последних минутах сериала или же – в одной из последних глав книги). Внимательные люди наверняка сумеют угадать заранее к чему все дело клонится, но в случае с историей «Большой маленькой лжи» интереснее как раз именно постепенное развёртывание. Да-да, все эти разговоры, ссоры и бурьки в стакане с выяснением отношений – я сам-то не любитель такого, но и в книге, и в сериале мне лично это зашло нормально.

Немного досадно, конечно, что книга заканчивается довольно банальной и ожидаемой репликой одной из главных героинь – «Это может случиться с каждым» (подразумевается семейное насилие). Хоть каких-нибудь стоящих рецептов по борьбе с насилием автор, увы, не даёт – а было бы интересно посмотреть на решение глазами простой австралийки, которая вне писательских пределов живёт жизнью обыкновенной домохозяйки.

Любопытно, что сериальная версия отличается от книжной в сторону заострённости и введения некоторых побочных линий, дополняющих основную. Главное видоизменение касается финала, ну тут понятно – карающая длань Немезиды должна иметь исключительно востренькие женские коготки. Любопытно, что продюсеры расширили сериальную версию ещё и на второй сезон (и тут не знаю, сама ли Мориарти подкинула идею, куда двигаться дальше, или это уже фантазия исключительно сценаристов) – получилось весьма неплохо, с точки зрения расширения заданного вектора. Я опять же не хочу спойлерить ничего, просто рекомендую тем, кому зашла книга посмотреть и сериал, заранее подготовившись проглотить все два сезона – оно того стоит.

Ну и вот, получается, что исключительно женские истории мне не чужды. Пускай и выстроенная на основе темы, лично от меня далёкой, «Большая маленькая ложь» всё же затрагивает55я глобальное, то, на что в нашей стране по-прежнему пытаются отчаянно закрыть глаза. И уже самим фактом затрагивания болезненной проблемы эта книга и сериал важны и полезны.

Итак, жизнь потихоньку идёт, куда-то выворачивает:

1. Начал сотрудничество литературно-общественным журналом «Бельские просторы» – в следующем номере будут опубликованы мои рецензии на шорт-лист премии «Большая книга». Спасибо Юрию Александровичу Горюхину, главреду, за проявленный интерес.

2. Теперь пишу истории для приложения «Литрес: истории». Оно пока в бета-версии, работает не всегда корректно, но вообще проект любопытный. В приложении уже опубликована моя история «Сестра», сейчас работаю над следующей.

3. Потихоньку кропаю новый роман. Досадно, что пока что двигаюсь очень медленно, в расписание полноценно пока не въехал, да и отвлекаюсь постоянно. Сейчас, например, решил написать рассказ, идея для которого возникла неожиданно, но идея клёвая. А роман-то стоит-простаивает. Но я, конечно же, напишу его – это в отличие от «Ракалии» будет о нашей современности, об актуальных проблемках, с плавным заходом в повесточку т. н. российского «феминизма».

Сырой отрывок одной из глав романа можно посмотреть тут.

Очень круглый хоррор-стол, организованный Александром Прокоповичем

Героически преодолевая траншеи и колдобины напрочь перерытой набережной Адмиралтейского канала, я спешил на днях в лофт-подвальчик пространства Basement. Именно там и состоялся интереснейший разговор, организованный издательством «Астрель-СПб» в рамках «Самого страшного фестиваля-2019».

Основные участники «круглого стола»: Михаил Парфёнов, писатель, «отец русского хоррора», Дарья Бобылёва, писательница, автор довольно известного хоррор-романа «Вьюрки», Николай Кудрявцев, переводчик и специалист по зарубежной литературе ужасов, Екатерина Матюшкина, писательница и… и другие, не менее интересные, сопричастные жанру ужасов люди. Встречу модерировал, конечно же, Александр Прокопович, главред «Астрель-СПб».

Тезисно выделил важные моменты разговора (полноценную расшифровку Александр обещал выложить в ближайшее время).

1. Насколько ужастик может быть детским?

Очень обширная и волнующая всех тема, поскольку сейчас ГосДума хочет рассмотреть поправки, смягчающие законопроект о возрастном цензе. Смягчится ли оно там что-нибудь в результате или, наоборот, ещё большее затвердеет – неизвестно, однако, все участники «круглого стола» пришли к согласию в том, что решении о чтении той или иной страшной книги должны нести родители ребёнка. Поскольку – ну кто лучше родителей знает эмоциональные особенности своего чада?

Любые попытки вмешательства и цензурирования не только литературы, но и всей сферы культуры со стороны государства были на «круглом столе» решительно осуждены и жёстко высмеяны. Не к ночи был помянут господин Мединский, по-моему, – самое бескультурное исчадие ада, тыквенные фигурки которого вполне могли бы заменить классическую хэллоувинскую тыкву.

Николай Кудрявцев с грустью констатировал тот факт, что в свете тренда на выпалывание всякой якобы травмирующей детей информации, у детского хоррора никакого будущего нет. При этом все участники встречи согласились с тем, что именно дети – мощные генераторы лютого хоррора (достаточно вспомнить пионерлагерные страшилки про чёрную руку и т. д.). Руслан Покровский, создатель и ведущий популярного ютуб-канала «Истории от ворона», твёрдо заявил, что интерес у молодёжи к крипипастам огромный. Согласно его наблюдениям, именно крипипаста формирует устойчивый интерес молодёжи к чтению литературы вообще.

2. В чём разница между отечественным и зарубежным хоррором?

По этой теме много любопытных моментов высказал Николай Кудрявцев. Сначала участники «круглого стола» попытались высчитать возраст русского хоррора и сошлись во мнении, что он совсем ещё младенец (и это несмотря на вроде бы традицию, заложенную такими монстрами нагнетания ужаса, как Н. В. Гоголь). Но в сравнении с западным хоррором, который буйно расцветал весь XX век – действительно ещё младенец.

Николай поделился весьма пышной и цветистой метафорой, сравнив западную традицию хоррора с огромным могучим деревом, ветви и ответвления которого трудно сосчитать. Русский хоррор в сравнении с этим деревом, видимо, представляет собой хилый саженец, едва-едва только оформившийся и начинающий только цвести.

Михаил Парфёнов согласился с этой картиной, добавив, что русские авторы ужасов чисто технически многого не знают из того, что на Западе в этой специфической писательской среде уже принято за основу. Николай Кудрявцев отметил, что бурное развитие хоррора на Западе пришлось на 70-80-е годы прошлого века, но на русский язык переведены из этой массы жалкие проценты из творчества наиболее популярных авторов. Рецепт расцвета русского хоррора по Николаю Кудрявцеву в переводе и освоению всего этого литературного массива.

3. Дарья Бобылёва затронула очень важную тему взаимоотношений большой литературы с нишевой, к которой хоррор, собственно, и относится.

На западе этой проблемы в дискуссиях как бы не существуют, поскольку в последние годы наблюдается вообще тенденция гибридизации всего и вся. И многие мейнстримовые произведения вполне себе заимствуют что-то из хоррора, поскольку у хоррора вообще нет строго очерченных жанровых признаков (в этом, по мнению Николая Кудрявцева, большой плюс жанра ужасов).

В России тема взаимоотношений боллитры и хоррора сложнее, хотя Дарья Бобылёва видит определённые позитивные сдвиги в восприятии этого жанра, принятии его в лоно всего литературного процесса вообще (ну и неплохо выстреливший роман «Вьюрки» Дарьи как раз яркий тому пример).

Ваш покорный слуга немного подлил масла в огонь, заострив внимание снобистского взгляда представителей боллитры к писателям нишевым, в том числе и к тем, кто возделывает пашню ужасов. Александр Прокопович в ответ отчасти признал, что такое имеет место быть, но при этом заметил, что в последние годы ситуация всё же реально меняется. И меняется она во многом потому, что уже нет строгого разделения на нишевую, популярную и интеллектуальную литературу в том плане, что тиражи у всех более или менее одинаковые. Более того, сегодня у некоторых строго нишевых лит-проектов тиражи бывают больше, чем у книг массовой или серьёзной литературы. По мнению Прокоповича, всякая литература, которая хоть как-то сегодня развивается – это нишевая. Тут же по касательной была затронута тема премий и снижения удельного веса их влияния на творческий процесс (о чём, кстати, неоднократно говорила Галина Юзефович).

Михаил Парфёнов отметил, что вообще любая литература (неважно какая – боллитра, нишевая, массовая, постмодернистская) так или иначе несёт в себе функцию развлекательного характера. Только в зависимости от литературных предпочтений человека проявляется эта развлекательная функция в любом жанре по-своему. И с этой точки зрения любой роман жанра хоррор ничем не отличается от романа, номинируемого, например, на премию «Большая книга».

Итог «круглого стола», судя по настроению участвовавших, – позитивный: русскому хоррору быть и по пути его развития нас ждёт ещё много чудесных, интересных открытий.

О. Лекманов, М. Свердлов, И. Симановский – «Венедикт Ерофеев: посторонний»: оцифрованный в википедию Веничка

Казалось бы, о Ерофееве написаны тонны мемуаристики от огромной толпы знавших, общавшихся и хотя бы на пять минут пересекавшихся с ним людей. Из всего Эвереста этой литературы можно было бы сделать вполне себе ламповую, объёмную книжку а-ля ЖЗЛ (хотя про ЖЗЛ, честно говоря, не знаю, я давно уж не читал этой ЖЗЛ, и близко себе не представляю её формата сегодня).

Но авторы «Венедикта Ерофеева: посторонний» как будто другую задачу перед собой поставили, эту задачу я бы определил попыткой википедизации писательского образа. Вообще, так сказать, в целом. Абсолютная и бесповоротная оцифровка образа… которая, увы, провалилась.

И я даже смутно понимаю, почему провалилась. Материала действительно очень много, Веничка ж почти что наш ровесник, многие до сих пор здравствующие успели застать, запечатлеть в себе и зафиксировать на бумаге. Весь этот материал авторы попытались уложить в 530 страниц, подтянуть изо всех источников хотя б по строчке, по впечатлению, по одному мнению. В результате получилась довольно-таки комканная, рваная вики-статья размером в книгу, а человека за этой статьёй нет и близко, не проглядывает.

Конечно, труд поистине титанический, одному человеку, наверное, такое не осилить, и потому тут целая троица рыла, копала, компоновала. Одни главы с довольно подробным анализом «Москвы-Петушков» чего стоят – я и подумать не мог, что там всё настолько символично и густо наплетено (а теперь по-хорошему поэму-то надо перечитать). Да, но книга одним анализом не исчерпывается, читателю важнее ж увидеть образ писателя, понять его жизнь, его внутренние мотивы прожить так, как прожил Веня (а прожил неважно, чего греха таить, несчастливо и как-то мимо кассы – не зря же сами авторы обозначили Ерофеева посторонним).

Возможно, это эффект внутренней кривой оптики, но у меня этот образ не нарисовался, не сложился. Какие-то отдельные черты и особенности ерофеевского характера благодаря одним воспоминаниям схематично складываются, но тут же другие, абсолютно противоречивые воспоминания их перекрывают. В качестве одного из примеров – интерес Венедикта к евреям, – откуда, с чего началось и почему? Был ли он антисемитом или же просто сильно интересовался темой (судя по воспоминаниям людей – да, просто интересовался). А если эта тема, в общем, неважна, то зачем заострять на ней внимание? Противоречивые черты ерофеевского схематично набрасываются, их тут много, и все они практически без однозначного ответа. Понятно, что никакой однозначности через воспоминания разных людей не может прорисовываться в принципе, но так ведь и получается в результате вики-склад собранных отовсюду зарисовок и портретных характеристик.

Я не очень понимаю премиального механизма «Большой книги», собравшего воедино одиннадцать чисто художественных и одну вот эту ерофеевскую книгу из разряда нон-фикшн. По степени значимости, влиятельности каждой отдельной лит-единицы мерить сложно, хотя бы потому что, на мой взгляд, ни одно из представленных произведений не относится к разряду сверхвыдающейся, отражающей в яркой спресованности оголённый нерв если не эпохи, то хотя бы уходящего года. Но даже с учётом этой мысли на заднем плане – смешивать-то зачем? Ведь и такому, никак не вовлечённому в активный литературный процесс мимокрокодилу вроде меня, очевидно: «Венедикт Ерофеев: посторонний» в призёры не просеется.

Ну, хоть подсветили книжку в канун тридцатилетнего юбилея со дня смерти одного из выдающихся русских писателей – и то хорошо, спасибо «РЕШ».

Едва написал рецензию на биографическую книгу о Венечке Ерофееве, как попался в журнале «Сибирские огни» на глаза критический очерк Михаила Хлебникова. В котором он громит «псевдо»-гений автора «Москвы-Петушков», и довольно убедительно громит.

Текст очерка большой, поэтому тезисно выделю основную мысль Михаила: Ерофеев был никаким, на самом деле, не писателем, а обыкновенным лентяем-алкоголиком и советским обывателем, инфантилом по натуре. Но при этом обладал хорошей памятью, умел очаровывать окружающих (особенно «бабьё» – а именно так сам Ерофеев называл даже самых близких ему женщин) и был вечным учеником. В общем, всё, список ярких особенностей его натуры закончен.

«Москва-Петушки», согласно версии Хлебникова, на 80% скомпилирован из блокнотовых записей Венедикта, куда он тащил всё увиденное, подслушанное, подсмотренное везде (не брезговал и всякими пошлыми, банальнейшими шутками, как говорится, из народа). На эту основу нанизал множество аллюзий и отсылок к почерпнутым из самых разнообразных книг сюжетов – это всё, впрочем, хорошо разобрано и в книге Лекманова, Свердлова, Симановского.

Почему Ерофеев не писатель? Михаил Хлебников коротко намекает на то, что у него не было внутренней потребности писать, творить, рождать и запечатлевать на бумаге сюжеты. Этим объясняется и малое количество им написанного; «Москва-Петушки», кажется, вообще же написана по приколу, чисто для своих, из диссидентской тусовки. И то, что поэма так хорошо зашла, стала популярной – это во многом случайность, удивительная (наверное) и для самого Венички.

Что ж, такая версия действительно кажется много объясняющей. Я-то вот удивлялся в рецензии на книгу «Постороннего Ерофеева» – почему им не удалось нарисовать объёмный образ писателя? Ну вот, собственно, ответ на вопрос у Хлебникова довольно убедительный.

И не то, чтобы это всё мелкое подтявкиванье мосек на слона, просто, правда, принцип бритвы Оккама вполне работает и в литературе: не нужно умножать сущностей там, где их нет. Даже если эту сущность принято считать большинством голосов гениальной и неповторимой.

Обсудить заметку или саму статью Хлебникова можно, например, под моим соответствующим постом в FB.

Улыбают некоторые лит-блогеры и вполне себе даже члены «носовского» жюри, вчитывающие в образы получивших речь (и, видимо, заодно разум) животных из романа Линор Горалик «Все, способные дышать» символы «эмигранток-мойщиц посуды в Макдональдсе». Как будто и не замечают в таком сравнении вполне себе националистической фуфуфушности высокомерного отношения белого человека к тем… ну этим самым… понаехавшим, короч.

Тогда как я-то уверен, что ничего подобного Линор и близко не имела в виду. Это становится понятно, если хотя бы немножко углубиться в контекст личного писательского профайла: тема зверюшек, хоть и оживляемых (все эти зайцы ПЦ и т. п.) – лейтмотив достаточно древний в творчестве Горалик. А в этом замечательном подкасте она с такой трогательностью рассказывает о морских свинках, которых, правда, ей пришлось отдать в лапы варваров-байкеров. И вообще, весь выпуск подкаста правда хороший, он позволяет погрузиться в личный мир Горалик по максимуму, редко в каких интервью писательских так раскрывается потусторонняя личность писателя.

Тема писательского профайла в качестве дополнения творчества (и творчества как дополнения человеческого профайла) лично меня очень интересует, и надо бы, конечно, написать об этом поподробнее как-нибудь.

Гузель Яхина – «Зулейха открывает глаза»: женский роман в попытке осмысления бессмысленных сталинских репрессий

Пару месяцев назад пообещал в инстаграме однокласснице прочитать до Нового Года и высказаться о первой книге Яхиной. И так как обещания стараюсь сдерживать, то уже – прочитал, готов высказываться.

Отмечу сразу, что «Зулейха…» мне в целом понравилась (в отличие от провального второго романа). И я ничуть не удивлён, что Елена Даниловна Шубина вытащила книгу из самотёка или откуда она её вытащила, уж не знаю. Я даже ничуть не удивлён тому, что «Зулейху…» как роман никому неизвестного автора отчаянно игнорили прочие издательства и толстые журналы (только «Сибирские огни» напечатали пару глав из романа) – ну не нужна качественно написанная проза людям, зачем? Нет, сейчас сверился, всё же «Зулейху…» отправили Шубиной уже с похвальной рецензией Людмилы Улицкой, но не суть, главное, вкус Елены Даниловны в данном случае не подвёл.

И, конечно же, это качественно сделанный женский роман, зачем лукавить? Ничего в этом плохого не вижу, поскольку хороших, добротно сделанных женских текстов у нас в стране раз-два и обчёлся. А уж текстов, которые при этом затрагивают важную историческую тему, так по-моему вообще нет. В этом смысле дебютный роман Яхиной уникален.

Историческую тему репрессий малых народов (в «Зулейхе…» понятное дело – татар) Яхина использовала, скорее, фоном для личной истории; таким же фоном была и тема судьбы немецкого народа в «Дети мои». При этом главы отправки и «путешествия» людей в теплушках в сибирскую глухомань написаны очень сильно, местами до отвращения натуралистично, – невольно задумываешься, а зачем всё это было нужно? К чему десятки, сотни тысяч искалеченных жизней, многочисленные жертвы, что это дало по большому счёту? И никакого внятно объяснимого ответа не приходит в голову, помимо дурацкого – потому что так было можно. Можно было ломать людей через колено, втаптывать в грязь, безнаказанно издеваться, мучить, убивать – в одном большом советском бараке, от Владивостока до Твери, всё это было можно и всё это практиковалось. Невольно холодком крадётся вопрос – а сейчас, в наше время, соизмеримые по масштабам кровавые эксперименты реальны? Будем так же молчаливо и бессловесно смотреть в морду вконец охреневшей монструозной власти?

Сама история повествует о судьбе несчастной татарской женщины, которая советским молохом была выдернута из татарской деревушки и выброшена на верную смерть на берег дышащей ледяным равнодушием Ангары. Зулейха не только с достоинством принимает вызов судьбы, она, хрупкая, маленькая, рожает уже в Сибири сына и воспитывает его. Ну вот, точнее, нет, не воспитывает, сын Юзуф вырастает как-то сам по себе, даром что до 12-ти лет спит по ночам в одной кровати с матерью. И тем тяжелее для Зулейхи неизбежное расставание с Юзуфом – повзрослевший, возмужавший парень хочет вырваться из сибирского поселенческого барака хотя бы в Ленинград, о котором ему многое рассказывал и даже показывал через свои рисунки местный художник.

И тут я, кажется, нащупываю у Яхиной общую сквозную тему, которая есть и в «Зулейхе…», и в романе «Дети мои». Тема неизбежного, болезненного расставания родителей с детьми – ну, типично же женская тема. В обеих книгах она у Яхиной почему вырастает до символа чего-то настолько трагического, ужасного, что в какой-то момент чудится, что использованный историко-трагический материал судьбы народов служит всего лишь поводом для того, чтобы в результате поговорить об этой (наверное, личной) боли автора.

В отличие от второго, рыхлого по структуре романа, «Зулейха открывает глаза» весьма кинематографичная книга – что неудивительно, писался-то вначале сценарий, да и вообще Гузель Шамилевна видит образами, смотрит на текст сценарно (хотя по собственному признанию в одном из интервью диалоги не всегда ей удаются, а это для сценариста архи-важно). Я реально зачитался историей погружения в душевно-психическую болезнь, её развития у доктора Лейбе: вся символика окукливания в иллюзорное яйцо, а затем его разрушения – ну красиво, хорошо бы, наверное, смотрелось на экране, хоть и не очень понятно как бы отобразить такую историю в реалистичном, сугубо серьёзном кино. Примерно также кинематографична сцена затопления старого парохода со всеми, так и не выбравшимися из трюма несчастными – в таких деталях Яхина вообще мастер (и почему-то я совсем не вспоминаю такой детализации в романе «Дети мои» – разве что блестяще описанная бильярдная игра Сталина…).

Хочу поставить «Зулейхе…» твёрдую четвёрку за роман. Я бы поставил всю пятёрку, если бы уже не прочитал расползшийся в невнятно-сказочный кисель второй роман. Собственно, «Дети мои» заставляет насторожиться: а не поспешили ли люди, причастные лит-процессу, записать Яхину в авторы высшего эшелона? Как бы в отсвете «Зулейхи» второй роман ещё более или менее смотрится, его даже можно с условной натяжкой продвинуть в шорт «Большой книги», чисто по совокупности… Но а вдруг третий роман будет совсем уже за гранью? Поживём-посмотрим.

Индоутки русофобии: смотри не перепутай

В фейсбучно-телеграмных кругах всю неделю бушевала бурька в стакане, связанная со скандальными высказываниями профессора факультета гуманитарных наук, лингвиста ВШЭ Гасана Гусейнова. Ну очень возмутились люди тем, что Гусейнов назвал используемый так называемыми «журналистами» язык государственный пропаганды клоачным. И как только мог покуситься этот нерусского ФИО профессор кислых щей на святое????!!!! Целый университетский совет по этике, отзаседавшись, рекомендовал Гасану Чингизовичу извиниться за «непродуманные и безответственные высказывания».

Мне тут в Фейсбуке на глаза попались отрывки из свежайшей книжной выпечки от госпожи Симоньян Маргариты Симоновны. Маргарита, напоминаю, это та самая барышня, что заведует медиахолдингом RussiaToday – на 100% пропагандистским монстром, отмывающим бюджетные деньги на якобы успешном продвижении всего душисто-чистого, русского, руссейшего, среди иностранцев.

Открываем сборник так называемой прозы под названием «Чёрные глаза», читаем:

«... пятна ряски, как бляхи застывшего жира на густом петушином бульоне. Над пшеницей планирует витютень, в изумлении глядя на вертолет, справа - зеленый подшерсток сахарной свеклы, а на бахче - тугие задницы казаков и казачек в синих трико.».

«В хуторе голосят индоутки, бабы носятся вдоль ерыков, расхристанные, продираются цапкой сквозь ровные грядки, начищают сияющие потолки и крахмалят напирники. Все-таки Путин по телевизору будет на них смотреть - стыдно.».

«Месяц низко дрожал над волной, как желтый язык, которым море хотело лизнуть спускавшиеся со стороны ущелья заварные белые облака. Выйдя из моря в пленительных мокрых ресницах, я присела на гальку. Военкор отдал мне свой свитер, пропахший острым одеколоном и перечным духом чужого мужчины...».

«Гусыни все так же недвижно стояли над клевером. Руслан снова уставил в них свои темные веки, силясь вспомнить, о чем он таком размышлял остроумном и, возможно, полезном для книжек — о чем-то про велосипеды. Не вспомнил. Обернулся еще раз взглянуть на задницу девушки, но и она уже скрылась за поворотом.».

Что-то мне подсказывает, что если где и искать русофобию, то как раз таки вот в этих графоманских писулях Маргариты Симоновны, унылая, косноязычная пародия на русский язык которой дискредитирует этот самый русский язык больше, чем сто Гусейновых вместе взятых. Вряд ли бы творчество Симоньян вообще увидела свет в бумаге, если бы не звёздное имя плотно прописавшейся в «патриотках» авторессы. Ну да, ну да, серия VIP-персоны издательства «Абрис-Олма», понимать надо. Не книга, а книжища! Фолиант на все времена.

Побывал на днях на открытом паблик-токе (как это модно нынче обозначать), на котором писатели Евгений Водолазкин и Егор Аполлонов обсуждали надтекстовый смысл художественного произведения.

Сделал короткую тезисную выжимку из разговора, а ниже также выкладываю ссылку на полноценную расшифровку беседы (целых 50К символов!) + аудиозапись разговора.

– Евгений Германович сразу берёт быка за рога и сравнивает надтекстовый смысл с паром над супом или пламенем над свечой. 50% смыслов создаётся текстом, а ещё 50% – создаётся восприятием читателя, вот формула текста по Водолазкину. В качестве примера приводится знаменитый сверхкраткий «рассказ» Хемингуэя про детские ботиночки.
Водолазкин убеждён в том, что текста без читателя не существует (вот тут начинающим писателям становится немножко обидно).

– Егор и Евгений обсуждают о способах управления сверхтекстом. Водолазкин сравнивает писателя с блюдцем на спиритическом сеансе – «он крутится, но сам не знает почему, по каким законам». В понимании Водолазкина читатель в произведении должен искать смысл сам, однозначных ответов в книгах нет.

– Рассуждения Водолазкина о стилистической гладкости текста, которой учат различные creative writing school. По его мнению, научить гладкости можно любого, но именно авторская «корявость» стиля превращает писателя в уникальную творческую единицу. Идеалы «корявости» по Лихачёву – Толстой и Платонов. Попутно разбираются примеры правильной и неправильной редактуры со стороны издательств.

– Водолазкин рассказывает о мучениях начинающего писателя, который со своими текстами никому не нужен, тогда как за известным автором бегают все с просьбой написать хоть что-нибудь. Попутно по касательной затрагивается тема бездарности, Водолазкин считает, что не нужно никого нокаутировать своим авторитетным мнением о написанном.

– Тема разговора плавно переходит на критиков как своеобразный российский литературный институт. Водолазкин говорит о том, что есть враждебная, уничижительная априори критика, а есть доброжелательная, помогающая автору понять, что не так в тексте. Второй в российском литпроцессе очень мало. Попутно разбирается вопрос об авторском обретении собственного голоса вне влияния того, что он читает из книг классиков. Егор приводит вполне удачные примеры высказываний классиков.

Среди вопросов из зала поднимается снова тема чёткости авторской позиции в произведении, следует вопрос о теме смерти в творчестве Водолазкина (мой коронный вопрос для Евгения Германовича=)), а Егор рассказывает о своих впечатлениях от встречи с Джоном Патриком, внуком Эрнеста Хемингуэя.