Идеальная ситуационка: производитель подъёмника, который только что использовали шустрые грабители Лувра, бахвалится в Инстаграме: «Когда всё надо сделать быстро».

И ниже ещё: «бесшумно поднимаем до 400 кило сокровищ»

#кпрйтр👍🏻

#проза_по_субботам — Марианна Гейде, «Бальзамины выжидают»

Вкус ванили

Вкус ванили: неуловим. О нём нельзя сказать толком, вкус он или запах: никто из нас никогда и не едал ванили. Мясо на вкус как мясо и сыр как сыр, но ваниль сообщает всякой пище свойство неуловимости, сколько бы мы её ни съели: мы ощущаем пресыщение и разочарование тем, что так и не раскусили ваниль.

Совсем иначе, но так же неуловима полынь. Растирать её меж пальцев, чтобы усилить запах, полонящий нас. Тщательно и тщетно, оттого что горечь улетучивается, остаётся простой запах травы.

Хороша пижма: в её названии слышатся жеманно поджатые губы и жёлтый цвет, её медальоны плотного ворса, которые можно долго толочь в ладони, пижма медлительна в расставании со своими свойствами, и, когда нам надоедает и мы раскрываем ладонь лицом к земле, жёлтое крошево всё ещё сохраняет запах.

Многоротое чудовище, похищающее запах. Оно подстережёт в полдень, вопьётся в кожу семижды семьюдесятью влажными губами, защекочет семижды семьюдесятью раздвоенными языками, пока человек не упадёт в изнеможении от хохота и похоти. Очнувшись, он навеки лишён запаха: теперь ни один пёс не возьмёт его след и ни один собеседник не вспомнит о том, как он выглядел, каково его имя и голос: люди без запаха не задерживаются в памяти других, стоит им исчезнуть из вида. Он чувствует, но не может понять. Часами стоит под душем, силясь смыть с себя что-то. Пустота кажется нам какой-то вещью наряду с прочими вещами, мы воображаем, что можем избавиться от пустоты, как от намозолившего глаз предмета меблировки. Но мы не можем.

Женщины, заполняющие всё помещение своим хищным парфюмом. Они, как кальмары, испускают клубящееся облако чернил, чтобы скрыться в них. Чтобы ни один пёс не взял их след. Женщины хорошо маскируются: ни один пёс не возьмёт их след.

Мальчик говорит: «от тебя духами пахнет». Духи живут в маленьких склянках и служат тому, кто их выпускает. Существуют целые индустрии, выпускающие духов.

Между тем от пустоты нельзя избавиться, но также ошибочно полагать, будто мы можем её заполнить. Пустота покрыта прочной белковой оболочкой, наподобие плавательного пузыря у рыб. Человека, внутри которого выросла пустота, легко вычислить, но нелегко выследить: ни одна рыба не возьмёт его след. Он, как пузырь, силится быть вытолкнутым толщей воды, но толща воды не имеет поверхности: вода выталкивает и не выпускает. У них, как у рыб, отрастает боковая линия, позволяющая избежать приближающегося преследователя, не взглянув на него, даже не подозревая о нём.

Пустоту нельзя ни извлечь, ни заполнить: только точный удар иглы прокалывает оболочку, поэтому движения их сбивчивы и они сами не понимают, отчего их ни с того, ни с сего кидает из стороны в сторону, шатает, вдруг сгибает в три погибели и отбрасывает далеко назад. Они лишены маршрута и их движения непредсказуемы.

У девочки в коробке из-под обуви жили два рыбьих пузыря, Шантеклер и Теодорих. Они были сухие и ничем не пахли. Мальчик в один прекрасный день почистил всю обувь в квартире коричневым кремом, потому что не мог остановиться, потом обувь закончилась и он почистил её ещё раз.

Игла бьёт наугад, она слепа и вся одно острие. Это случается, когда в голове без всякого повода вдруг возникает какое-то слово, о котором мы не имеем обыкновения думать в повседневной жизни, «олень», например, или «вереск». И вдруг в следующую секунду я переворачиваю страницу и вижу там «вереск», или на экране появляется олень, хотя ни об оленях, ни о вереске в этой книге или в этом фильме прежде и речи не было. Бессмысленность этого совпадения служит залогом того, что игла ударила в цель.

Загадка: какой литературный приём (троп) освоил и гордо тут демонстрирует Тюбанк?

#эпохакороткихпостов
#кпрйтр👍🏻

[🏗Подпишитесь на «Тимуроки»]

Ещё более галлюцинаторная #проза_по_субботам: Андрей Лёвкин

Наконец, о буквах

Раскрывающиеся створки ночной жемчужины с трудом раздвигают тину, водоросли. Всхлипывают от натуги, словно хотят стать розовыми, не илистыми: вздрагивают, словно в них слишком много репейника, чертополоха, волчцов, крапивного ожога, укола, укуса.

Когда раскрывает воротца вода, внутри обнажаются рдяные золотые рыбки, тонущие прочь все ниже, ко дну, в придонные леса по известным им ходам: парят вниз, как пепел — нехотя, не хотя отклеиться от глядящего на них взгляда.

Вымокшая одежда сохранит после положения тела, бывшего влажным: застрявшего в них, словно косточка в изюме. Репейник, недоптицы с жалами, шуршащие сквозь воздух треплются, оставляя вдоль дороги клочки крыльев, шерстинки.

Цепочка, нитка бусин. Скользнувшая в гортань, веселит плоть: внутри они дрожат. Постукивают. Дружно подергиваются вдоль потягиваний и дыханий, бодаются лбами, бормочут с соседом, их штук тридцать девять — сорок восемь: мутные, перламутровые, волоокие; когда ниточка рвется, они сбегают на язык и их выплевываешь. Летят метра на два.

Вывернувшись, веко лишает глаза темноты, выворачивается розовой мантией, ресницы утыкаются в кожу, протыкают ее, царапают скользом глазное яблоко и тому, от тонкой, заточенной боли кажется, что света уже невыносимо много.

Считая шаги, всегда собьешься между сто двадцатым и сто шестидесятым, в минутах это будет примерно минуты три, когда идти не торопясь. Но если идешь не торопясь, то, значит — что-то решил, хотя бы — ходить не торопясь. Любой шаг отнимает у зрения первородство, отдавая мысли о желаниях мышцам.

Пространство раскрывается колодой карт или распахивается под тремя-четырьмя падениями тесака амбала с любого одесского рынка: никаких промахов, кровотечения, группы мышц лежат на похожем на мраморный, прилавке, будто всю жизнь отдельны, свиваясь на своих окончаниях в сизые пленки.

Жемчужное ожерельице звуков катается внутри речи, шарики трутся друг о друга, свистят кому-то своим поскрипыванием, делают темноту речи сомнительной, держатся вместе, разговаривают с поскуливанием кого-то, подозванного свистом.

Длина кажется прямой лишь тому, кто по ней еще не ходил и не выяснил разницы между шагами левой и правой; расстояние скручивается в колечки, намотается на шпульку: кратные шагу витки трутся друг о друга, в сумме выйдет поздняя дорога.

Витки шпульки-катушки — медные, волнистые, шелковистые — соскальзывают на пол, на стол, поблескивают, ждут, чтобы пустили электричество — в густых конвульсиях отключающее мозг, двумя проводками припаянное к вискам пластырем.

Буква, выдавленная из тишины, всегда удивит тем, что попадает в одно из тридцати трех отверстий: никто не заорет, не застонет иначе, как готовой буквой. Видимо, это будет гласная.

Когда человек выдыхает гласную, его тело подчиняется дыханию, не наоборот: он замер, не шаркает согласными; его простое сообщение течет по проводу, растягивая, раздувая его края, пробивается наружу, отрывается и окажется полосатым шариком или пузырьком воздуха, какие выходят изо рта поджидающих кого-то в водорослях длинных прищуренных рыб.

[😳Подпишитесь на «Тимуроки»]

#проза_по_субботам: Татьяна Толстая, «Школа»
//
Про мальчиков я думала так: ну, ладно. Пусть живут, но в специально отведенных местах. И хорошо бы на островах, окруженных океаном.

Что такое мальчики, я знала на горьком опыте. Когда мы с мамой зашли в мужскую школу за братом, мне показалось, что я попала в стадо беснующихся бабуинов. Потные, ошалелые мальчишки лупили друг друга мешками со сменной обувью.

— Бей Серого!

— Кузя, отпусти, больно. Отпусти, гад!

— Толстый, дай горбушку. Ну оставь чуть-чуть…

— Хрен тебе. Самому мало.

В углу два больших мальчика держали за руки маленького, а третий водил несчастному пончиком по губам, не давая откусить. Потом он засунул пончик себе в рот, а жирную руку вытер о волосы жертвы. Когда же мальчика отпустили, он с гиканьем вскочил на спину одного из мучителей, и тот умчал его вверх по школьной лестнице как ни в чем не бывало. Увиденное не укладывалось в голове.

В нашей школе по малейшему поводу раздавалось ликующее «Все будет сказано!» — и дружный топот ног по коридору: кто быстрее наябедничает учительнице. Девочки были понятны: кривляки, ябеды, воображалы, жадины. Всем хотелось, чтобы учительница похвалила. У всех, даже двоечниц, было поведение — 5, прилежание — 5. Все собирали фотографии артистов и переводные картинки. У каждой дома была коробка с драгоценностями: рассыпавшиеся бусы, открытки с котятами, атласные тряпочки, гребешок — расчесывать игрушечных зверей. Медвежонок, с проплешинами от постоянного ласкания, уложен спать, ждет, когда хозяйка вернется из школы. Как я люблю этот девчоночий мир, как понимаю его. И каждая девочка мечтала вырасти и оказаться красавицей, чтобы жизнь навечно остановилась на последней строчке из сказки: «А во дворце уже свадьбу играют…» Тем временем дракон издыхает, а все звери, способствовавшие счастью красавицы, тоже получили по труду. Жизнь после свадебного пира не планировалась.

Что, например, делать с дворцовым хозяйством? И надо ли его вообще заводить, если есть ковер-самолет и скатерть-самобранка? Хлопнешь в ладоши и добрые феи наткут полотна и пропылесосят.

Те девочки, которые слишком долго играли в куклы и читали сказки, никак не могли понять алгебру или физику. Помню, как в пятом классе я перестала понимать, что написано в учебнике. Даже по ботанике были одни двойки.

— Живая клетка состоит из белка и желтка.

— Капуста относится к семейству белокочанных.

— В пустыне растет сексуал.

От уроков ботаники запомнилось, что у учительницы совсем не было груди. Из мира науки в памяти остался только Ньютон — у него в учебнике были пририсованы синие очечки и шрам от уха до уха. Перед контрольной по физике хотелось заснуть летаргическим сном, а проснешься — школа окончена, все предметы сданы, и постаревший директор вручает аттестат с пятерками.

В середине пятидесятых произошло небывалое: мужскую и женскую школу объединили. Никогда не забуду то утро, когда в класс вошли двадцать шестиклассников, ухмыляясь от стыда, с багровыми ушами. Стены монастыря рухнули — мальчиков посадили за парты с девочками. Закрываю глаза и вижу ту, пореформенную школу.

Вот девочки переодеваются в холодной раздевалке, следующий урок ненавистная физкультура. Вышибив ногами дверь, в раздевалку влетает на канате Бугорков. Маятник, сделав духу, исчезает, но Бугорков успел облить полуодетых девчонок из детской клизмы. Инвентарь для пакостей всегда находится у него под рукой. Визги облитых водой и улюлюканье друзей героя за дверью возвестили начало нового летоисчисления — совместного обучения.

Дня не проходило, чтобы кого-то из мальчишек, чаще всего одного и того же, убогого, не заталкивали в женскую уборную. Припирали дверь и не давали выйти. Девочки успевали отдубасить его шваброй. Побывавший в женском туалете считался опозоренным.

Летом в школе объявили практику: собирать разбитое стекло и относить к забору или сгребать листья в кучи, — через час листья снова разлетались по школьному двору.

Вот недомерок Макаров собирает червяков, они лезут у него из кулака. Я знаю, этих червяков он сунет сейчас кому-нибудь за шиворот. Если мне, то я умру.

↓окончание

Про уязвимость
//
Когда человек пишет, он уязвим, частично или полностью.

1. «Частично» — случай текстов «практических», имеющих цель.

Журналистка пишет и переживает, что редактору не понравится или читатели будут негодовать и отписываться.
Студент пишет курсовую и сомневается, что делает всё как надо.
Предприниматель пишет тексты для лендинга и боится не собрать клиентов этим лендингом.
(+ещё сто вариантов подобного)

Иногда это и впрямь «беспокойство только про цель». Однако за целью могут прятаться и переживания про себя: «я недостаточно хорош(а), не хватает ума и таланта даже текст написать…». Ведь, как известно, советское образование — лучшее в мире, когда требуется снабдить человека комплексом неполноценности впрок, на всю жизнь. А первые тексты, что мы писали — школьные сочинения с ОЦЕНКАМИ.

Не знаю, как было у вас, но в поселковой школе посёлка Затон при городе Барнауле Алтайского края не очень отделяли оценку сочинения от оценки его автора. По крайней мере в 90-е годы, когда я там учился.

И это наша первая задача — не быть как затонская поселковая школа, отделять тексты от автора. Иногда хорошие и талантливые люди пишут средние или плохие тексты, это нормально. Это единственный путь к текстам хорошим — практика. Она же утолщает кожу, потому что со временем понимаешь: чужие мнения о вас и ваших текстах, это, ну, мнения. Не обязательно принимать их на свой счёт, часто они просто глупые.

Мне тоже приятнее, когда под постом не 9 лайков, а хотя бы 29. Но — привык не расстраиваться, когда вам текст явно «не заходит». Можно нравиться части людей, но даже эти люди не будут радоваться твоим текстам каждый раз. У всех много своих дел и чтений, не XVIII век на дворе.

С частичной уязвимостью, в общем, легче жить, когда часто пишешь. Привыкаешь: мир не рушится, если текст оказался не фонтан.

2. Полная уязвимость — это когда автор не преследует практическую цель, а выражает в тексте себя, открывается. Сюда попадают рассказы о собственной жизни и внутренних проблемах, а также художественная литература, потому что страсти всех выдуманных персонажей автор может наполнить только собой, больше-то некем.

Тут то же самое «а вдруг я недостаточно хорош», но учетверённое. Или удесятерённое. Люди всегда ищут признания окружающих и огорчаются не-признанию, это наша биология. И это ранит глубже проблем с курсовой.

Ты открываешься публично, распахиваешься, а какой-то анонимный тролль из-под моста плюёт тебе в душу гаденьким комментарием — кому это понравится?

3. Ошибка: пытаться «закрыть уязвимость».

Читатели, как мотыльки, летят на этот свет уязвимости, она создаёт межчеловеческую близость, или, если выразиться формальнее, «эмоциональный контакт». Можно «закрыться», увеличить дистанцию, но тогда и свет погаснет, и мотыльки не прилетят.

Если пишешь ради внимания людей, изображать неуязвимость — это выстрел себе в ногу. Тут же суть писательского ремесла: открываться, чтобы эмпатически «попасть» в читателя, триггернуть внутренний отклик. Когда получается, это особое удовольствие.

4. Решение: принять ситуацию, изменить к ней отношение.

Среди людей всегда были мудаки и всегда будут. Нам это не изменить. Чем популярнее будут ваши тексты, тем чаще будут прибредать тролли из-под моста.
Это — неизбежная ситуация. Смиритесь с ней.

Если вы хотите огорчить тролля, надо его всего лишь не кормить (вниманием). Игнорировать. Вы пишете не для него, а для людей, которые лучше него. Они ценят вашу открытость и будут ценить вашу уязвимость, а не глумиться над ней.

Для ранимых: можно писать о себе для узкого круга в закрытых каналах. Но запирать там «художественное»… рано или поздно ведь захочется выйти к более широкой аудитории. Так что все равно стоит менять отношение к ситуации, работать с психологом или учиться невозмутимости у буддистов.

Окончание в комментариях↓

7 лайфхаков, которые позволяют создавать полезные маркетинговые коммуникации

Я очень за то, чтобы маркетинговые коммуникации почаще были прагматически полезны тем, кто их читает. Вот так полезны, что в закладки положи, флажком пометь, сделай что-то. Это работает на сближение, это дает чувство взаимопонимания и запоминаемость; при правильной продуктовой интеграции это очень часто теплые лиды, если не немедленные конверсии. И это просто хорошо перед Богом и людьми, мне кажется.

Как делать эти самые полезные коммуникации, чтобы они были эффективными для нас? Это большой разговор (на курсе моем поговорим — https://news.1rj.ru/str/thecontentisthequeen/1163 :))), и я ни в коем случае не претендую на знание полного ответа, но я собрала 7 лайфхаков, которые помогают мне что-то такое. Вдруг они помогут кому-то еще.

7 лайфхаков, которые позволяют создавать полезные маркетинговые коммуникации

1. Раз, Два, Три, Три.Один, Три.Два…
* Выбираем форматы, которым можно придать жесткую структуру. 
* Работаем со сквозной нумерацией, с закладками, с выносами, с пометками «Запомним:» (это, кстати, симпатичный хак, мне кажется». 
* Такими форматами могут быть: инструкция, how-to, guided actions (ну вот как guided meditation; никогда такого, кстати, не видела), карточки на разные случаи, мини-буки (тоже не видела), — и так далее.

2. Мельче, мельче, мельче
* Самые полезные коммуникации нередко помогают решать очень частные, очень конкретные проблемы. 
* Пост «Как сделать животное из бумаги с помощью нашего клея» проигрывает посту «Как с помощью нашего клея сделать из бумаги голубого слоника с розовой бабочкой на жопе». 
* Об этом можно скорбеть, но это, наверное, нельзя не признать.

3. Учебник или не учебник?
* В полезных коммуникациях бывает трудно попасть в tone of voice — между «Положите молоток. Не прикасайтесь к проводам» и «Молоток сейчас можно положить на стол, а провода пока что было бы лучше не трогать».
* Мой хак - представить себе, как разумный и приятный человек из ЦА объяснял бы нашу задачу старшему другу (то есть тому, по отношению к кому он находится в близкой, но уважительной позиции). 
* Вот этот tone of voice в идеале бы подцепить.

4. Объем и масштаб
* Можно делать полезным пост, можно - целую мультиплатформенную кампанию, а можно и всю коммуникационную стратегию на этом принципе построить. 
* Вот мы этот желтый клей, и у нас стратегия такая. И я бы, например, посвятила год заботе о старшем поколении, и не просто заботе, а теме потери мелкомоторной активности.
* Профилированный сайт, сотрудничество с арт-терапевтами и ортопедами, издание книги с инструкциями-картинками, делать вместе или чтобы представители старшего поколения делали сами, - от работы с фетром до макро-квиллинга.

5. Давайте интегрироваться
* Если наш продукт стоит в центр полезного контента (ну вот как в примере про жопу слоника), то легче, - вся кампания и весь бренд рассказывают единую историю, и это история про наш продукт.
* Но если дела посложней (органические духи?), то мой главный хак - не пытаться интегрироваться люто и бешено, - неуместными врезками, натянутыми продуктовыми фразами.
* Вспомним мишелиновские путеводители. Лого на обложке достаточно.

6. Stop it! 
* Делать контент, - буквально, посты, видео, карточки, - со «смотровыми вышками». 
* То есть с размеченными точками, где пользователь может остановиться и подумать или пересобраться. 
* Прямо вот видео, в котором есть момент с заставочкой «пересмотрите ваши записи или подумайте, какой вопрос вы хотели бы и т.д.»
* Вот сейчас, пожалуйста, откиньтесь назад… сделайте глубокий вдох… :)))

7. Методологизируй это
* И вообще очень мало кто, насколько я знаю, прибегает при создании контента к опыту методологов, — а ведь речь идет именно о крошечных (или даже не крошечных) кусочках non-fiction и п.р 
* Тут и консультант не нужен, — сколько всего вокруг есть. Делать посты в инста по учебным методологиям. Отлично же.

Ну и напоследок: 5-го декабря начинается мой онлайн-курс «Маркетинговый сторителлинг» . Там мы тоже про это будем говорить. Приходите, пожалуйста.

Вот. Спасибо вам - и пусть все получается.

Сегодня ^советы (не только по #tone_of_voice) для тех, кто текстами продвигает себя, ну или работодателя.

Если вы и на онлайн-курс Линор можете записаться, то вообще супер (Линор классная).

#проза_по_субботам: Анатолий Мариенгоф, «Роман без вранья»

Каждый день, часов около двух, приходил Есенин ко мне в издательство и, садясь около, клал на стол, заваленный рукописями, желтый тюречок с солеными огурцами. Из тюречка на стол бежали струйки рассола.

В зубах хрустело огуречное зеленое мясо, и сочился соленый сок, расползаясь фиолетовыми пятнами по рукописным страничкам. Есенин поучал:
— Так, с бухты-барахты, не след идти в русскую литературу. Искусную надо вести игру и тончайшую политику.

И тыкал в меня пальцем:
— Трудно тебе будет, Толя, в лаковых ботиночках и с проборчиком волосок к волоску. Как можно без поэтической рассеянности? Разве витают под облаками в брючках из-под утюга! Кто этому поверит? Вот смотри — Белый. И волос уже седой, и лысина величиной с вольфовского однотомного Пушкина, а перед кухаркой своей, что исподники ему стирает, и то вдохновенным ходит. А еще очень невредно прикинуться дурачком. Шибко у нас дурачка любят… Каждому надо доставить свое удовольствие. Знаешь, как я на Парнас восходил?…

И Есенин весело, по-мальчишески захохотал.

— Тут, брат, дело надо было вести хитро. Пусть, думаю, каждый считает: я его в русскую литературу ввел. Им приятно, а мне наплевать. Городецкий ввел? Ввел. Клюев ввел? Ввел. Сологуб с Чеботаревской ввели? Ввели. Одним словом: и Мережковский с Гиппиусихой, и Блок, и Рюрик Ивнев… к нему я, правда, первому из поэтов подошел — скосил он на меня, помню, лорнет, и не успел я еще стишка в двенадцать строчек прочесть, а он уже тоненьким таким голосочком: «Ах, как замечательно! Ах, как гениально! Ах…» и, ухватив меня под ручку, поволок от знаменитости к знаменитости, «ахи» свои расточая. Сам же я — скромного, можно сказать, скромнее. От каждой похвалы краснею как девушка и в глаза никому от робости не гляжу. Потеха!

Есенин улыбнулся. Посмотрел на свой шнурованный американский ботинок (к тому времени успел он навсегда расстаться с поддевкой, с рубашкой, вышитой, как полотенце, с голенищами в гармошку) и по-хорошему чистосердечно (а не с деланной чистосердечностью, на которую тоже был великий мастер) сказал:
— Знаешь, и сапог-то я никогда в жизни таких рыжих не носил, и поддевки такой задрипанной, в какой перед ними предстал. Говорил им, что еду бочки в Ригу катать. Жрать, мол, нечего. А в Петербург на денек, на два, пока партия моя грузчиков подберется. А какие там бочки — за мировой славой в Санкт-Петербург приехал, за бронзовым монументом…
Вот и Клюев тоже так. Он маляром прикинулся. К Городецкому с черного хода пришел на кухню: «Не надо ли чего покрасить?…» И давай кухарке стихи читать. А уж известно: кухарка у поэта. Сейчас к барину: «Так-де и так». Явился барин. Зовет в комнаты — Клюев не идет: «Где уж нам в горницу: и креслица-то барину перепачкаю, и пол вощеный наслежу». Барин предлагает садиться. Клюев мнется: «Уж мы постоим». Так, стоя перед барином в кухне, стихи и читал…

Есенин помолчал. Глаза из синих обернулись в серые, злые. Покраснели веки, будто кто простегнул по их краям алую ниточку:
— Ну а потом таскали меня недели три по салонам — похабные частушки распевать под тальянку. Для виду спервоначалу стишки попросят. Прочту два-три — в кулак прячут позевотину, а вот похабщину хоть всю ночь зажаривай… Ух, уж и ненавижу я всех этих Соллогубов с Гиппиусихами!

Опять в синие обернулись его глаза. Хрупнул в зубах огурец. Зеленая капелька рассола упала на рукопись. Смахнув с листа рукавом огуречную слезу, потеплевшим голосом он добавил:
— Из всех петербуржцев только люблю Разумника Васильевича да Сережу Городецкого — даром что Нимфа его (так прозывали в Петербурге жену Городецкого) самовар заставляла меня ставить и в мелочную лавочку за нитками посылала.

(ещё такое было из этого же романа)

[Подпишитесь на «Тимуроки»]