мне всегда в глубине души казалось очень странным, когда люди с маргинальными опытами гордились или бравировали своей инаковостью. я сама, будучи по многим параметрам инаковой, всегда была внутренне очень привязана к фантазии о «нормальной жизни» — и оплакивала её невозможность.

чем дальше, тем яснее ощущается эта невозможность. когда тебе 20, это не кажется принципиальным, но когда тебе 25, ты понимаешь, что люди вокруг действительно заводят семьи и рожают детей, встают так или иначе на какие-то рельсы «взрослой жизни» — на которые тебе не встать. я очень много испытала страданий, сожалений и жестокой зависти по поводу того, что у меня никогда не будет своих детей или признанной родственниками и обществом семьи. и даже не столько потому что мне искренне хотелось всех этих вещей, сколько из-за отсутсвия выбора. мне казалось, что если бы у меня был этот выбор, то, возможно, я точно так же могла бы жить свою квирную, ненормативную жизнь, но с полным осознанием того, что я это решила сама, а не судьба вбросила меня в эту ситуацию, не спрашивая.

но в последнее время что-то начинает меняться. может быть, фантазм о «нормальной жизни» и о нормативной гетеросексуальной взрослости в моей голове немного рассыпался, а может я просто сама стала взрослее и самостоятельнее, но иногда я начинаю чуствовать признательность судьбе. потому что хотя, безусловно, с точки зрения социального анализа одни типы опытов и жизней оказываются более привилегированными, чем другие, и с этим нужно бороться, но на уровне индивидуальной жизни мы все вброшены в свои условия и в свою судьбу.

и настоящая свобода — это не виртуальная возможность выбора — встать на те рельсы или на другие — но признание как подлинно своего того, что ты на самом деле не выбирал. я не выбирала свою жизнь, но у меня нет другой, и нет другого выхода, кроме как всё-таки выбрать и признать её. и я конечно же всё ещё сожалею и буду сожалеть о многих невозможностях, но я кажется начинаю любить то, что у меня всё-таки есть. и ненормативная квирная жизнь в этом чисто экзистенциальном смысле ничем не хуже любой другой жизни, и в ней есть то, чего нет больше нигде. я очень люблю своих друзей, любимых и ту часть своей семьи, которая остаётся со мной, и я уверена, что если бы моя жизнь была каким-то чудом ближе к тому фантазму нормативности, который не давал (и часто до сих пор не даёт) мне покоя, я была бы во многом лишена этих отношений и многого другого, что у меня есть сейчас.

в любом случае, естественные науки предоставляют нам — пусть опосредованный и несовершенный — доступ к реальному: мы можем установить, что меркурий на самом деле не движется в обратном направлении, нам это кажется из-за складывающихся эффектов движения, а также что ваза на самом деле перевёрнута и находится в ящике под букетом. но реализм не говорит обо всём; есть что-то ещё помимо реальности, и это что-то, которое открывается только с определённого ракурса, часто оказывается для нас самым важным — иллюзорным смыслом, который дополняет реальное, само по себе являющееся тупой тавтологией. и астрология с её как будто бы иррациональным проецированием всей неизмеримой глубины вселенной на плоскость ночного неба, которое открывается с одной конкретной крошечной планеты, показывает, что такое субъект, и что смысл возникает не в глубине, а на поверхности, и не вообще, а с нужного ракурса.

с одной стороны, велик соблазн отвергнуть теории, ставящие сексуальность во главу угла (например, психоанализ, или вот я сейчас книжку про мерло-понти читаю), ведь это только одна часть жизни, а ещё вообще-то существуют асексуальные люди, шах и мат, фрейд. с другой стороны, тут очень легко попасть в ловушку определений, когда мы автоматически считаем, что слово «сексуальность» в случае психоанализа и в случае того, что не имеет значения для опыта асексуального человека, отсылает к одному и тому же. потому что если говорить о сексуальности как о некотором способе бытия к другому, отношения с миром или о месте наслаждения, то вряд ли получится свести её к принадлежности к той или иной идентичности: или у тебя, мол, это есть, или нет. другое дело, что каким бы широким это понятие не было в сущности, на его практическую интерпретацию неизбежно накладывают отпечаток привычки и предубеждения тех, кто его использует, и это как раз можно и нужно критиковать. это примерно как с психоаналитиками, которые с удовольствием повторяют за лаканом, что отцовская функция — это чисто символическая штука в речи матери, но как только дело доходит до однополых браков, они начинают бить тревогу что, мол, у лесбиянок дети будут психотиками — отца нет!

некоторые элементы концептуального аппарата фрейда могут вводить нас сегодняшних в замешательство или вызывать возмущение, и особенно это касается тех моментов, когда он пишет о том, что мы сейчас называем сексуальной ориентацией и гендерной идентичностью.

например, почти все знают, что фрейд считал всех людей изначально бисексуальными и лишь со временем склоняющимися в одну или другую сторону. но значение, которое он придавал этому слову, не было современным — под «бисексуальностью» фрейд имел в виду буквально «двуполость» причём эта самая двуполость понималась им в двух смыслах. во-первых, в биологическом: сюда мы могли бы отнести тот факт, что организм каждого человека содержит как мужские, так и женские половые гормоны, просто в разных пропорциях, а также существование интерсекс-вариаций. а во-вторых, в психическом — который собственно интересовал фрейда, и который может вызвать сейчас наибольшее возмущение. дело в том, что фрейд полагал, что в каждый человек в той или иной степени имеет мужскую и женскую психическую диспозицию.

при этом под мужской диспозицией понимается активное влечение к женскому объекту, а под женской — пассивное влечение к мужскому. иными словами, в схеме фрейда «гендер» оказывается неразрывно связан с «ориентацией», причём по принципу гетеросексуальности . мужчина — это тот, кто хочет женщину, не более и не менее. и наоборот. это приводит к странным казусам, когда дело доходит до гомосексуальности: если женщина любит женщину, то она непременно делает это из-за того, что у неё преобладает мужская диспозиция. однако (на это кажется указывает люс иригарей) если вдруг оказывается, что любовь двух женщин взаимна, получается, что перед нами случай мужской гомосексуальности, ведь обе они любят друг друга из мужской диспозиции, мужской любовью...

короче говоря, перед нами вопиющий пример гетеронормативности: любить человека своего пола можно только если ты в каком-то смысле становишься человеком противоположного пола, так как влечение априори подразумевает гетеросексуальность. или не совсем?

возможно, при всех своих предрассудках, фрейд не был так наивен: в том же тексте, где обосновывается доктрина бисексуальности, фрейд утверждает, что гетеросексуальность большинства людей является проблемой и вопросом, на который надо найти ответ, а не природной данностью.

и возможно, неразделённость того, что мы привыкли безусловно различать как «ориентацию» и «гендер», если очистить её от гетеронормативных предрассудков, не так уж лишена смысла — возможно, это принципиальное их разделение является необоснованным абстрагированием. ведь едва ли можно согласиться, что влечения, которые к мужчине испытывают женщина и гей — это одни и те же влечения. скорее всего гендер того, кто любит, неразрывно переплетён с направленностью этой любви на тот или иной объект и придаёт ей особый характер. получается, что в реально проживаемом опыте влечения мы имеем дело не с двумя отдельными и независимыми параметрами — «мой гендер» и «гендер объекта», а со слитой диспозицией: диспозицией гетеросексуальной женщины, диспозицией лесбиянки, диспозицией бисексуального трансмужчины.

короче говоря, всё сложно, но возможно психоанализ может предложить некоторые интересные способы в этом сложном немного лучше разобраться.

мне кажется, у практически любого достаточно сильного и настойчивого желания в какой-то момент можно обнаружить раздваивающуюся тень: желание продолжать желать, несмотря ни на что, и желание не желать, стать другим человеком, который не определяется этим желанием.

безответная влюблённость, недостижимая амбиция, зависимость от вещества, которое одно приносит временное успокоение — всё это в каких-то контекстах может вызывать то, что лорен берлант называет «жестоким оптимизмом». жестокий оптимизм — это привязанность к человеку, вещи, сцене, ценности, мечте, которая позволяет жить и двигаться дальше, но при этом самим своим фактом нас так или иначе разрушает.

и я сейчас не различаю между разрушением изнутри и внешними неблагоприятными условиями. продолжать любить и надеяться на взаимность; продолжать выбиваться из сил на работе и надеяться на повышение; продолжать употреблять и надеяться на успокоение: всё это вещи, которые сами по себе разрушительны (даже если не осознаются как таковые), но мы всё равно их не прекращаем. причём иногда сложно сказать, вопреки страданию и разрушению или ради него: безответно влюблённый, как сван у пруста, скорее всего не захочет отказаться от своих страданий, даже если они не компенсируются никаким наслаждением. потому что дело в конечном счёте не в страдании и наслаждении, а в самом факте желания, в привязанности к объекту и ориентированности по отношению к нему, в надежде его достичь. желание ценно само по себе, оно придаёт смысл, держит на плаву, даёт силы двигаться.

однако в случае с разрушительными привязанностями, с жестоким оптимизмом, рано или поздно можно почувствовать это раздваивание — чего ты всё-таки хочешь больше: продолжать желать и разрушаться или прекратить желать и лишиться своей единственной опоры? можно представить влюблённого, который оказывается перед такой дилеммой: с одной стороны мучительное и разрушительное желание, которое никогда не будет удовлетворено, с другой — провал в пустоту, невозможный выход из себя, ведь за пределами этого желания ты уже не ты. или противоречивый пример, знакомый многим лгбт-людям: продолжать надеяться на аутентичную и свободную реализацию своей сексуальности или идентичности (которая возможно никогда не случится) или мечтать о том, чтобы волшебным образом стать «нормальным», перестав быть собой?

я думаю, что это раздваивание можно понять как то, что фрейд называл дуализмом влечений — влечения к жизни и влечения к смерти. в любом достаточно сильном (а значит неудовлетворённом) желании будут эти две силы: желание продолжать желать и желание уничтожить желание.

парадокс в том, что ни одно из этих влечений не является «хорошим» или «плохим», они постоянно меняются ролями и похожи больше на ленту мёбиуса, чем на противонаправленные силы. ведь желание желать, влечение к жизни, которое держит нас на плаву и толкает вперёд, одновременно с этим часто толкает нас — как в случае с жестоким оптимизмом — за пределы зоны выживания, в сторону саморазрушения. желание же перестать желать, влечение к смерти, может оказаться как силой самосохранения, поддерживающей гомеостаз и покой, так и тем, что толкает к самоуничтожению, иногда буквальному — ведь это может быть единственным способом стать тем, кто не желает того, что желать уже невыносимо.

в классическом психоанализе женщина формируется через зависть к тому, чем она обделена, и чем наделён мужчина, будь то буквальный пенис, фаллос как означающее желания или, в некоторых социологизирующих версиях, социальный авторитет, который с пенисом/фаллосом связан контингентно. феминисткая критика в психоанализе часто переворачивает этот тезис. на самом деле это мужчина завидует способности женщины производить жизнь, это он травмирован — и не просто тем, что у него нет какого-то органа, а тем, что однажды его, радикально беспомощного, родили, и ему никогда не вернуть этот долг, не овладеть пассивным переживанием рождённости, повторив его в активной позиции — а ведь именно так, по замечанию фрейда, мы справляемся с травмирующими переживаниями. с этой точки зрения первичность фаллоса — как социальная, так и психическая — начинает казаться защитной конструкцией. мужчине нужно избавиться от рождённости, превзойти обусловленность матер(ией/ью), утвердить отцовское право, логику и закон, и так далее — именно здесь корни патриархата как социальной и психической структуры.

но было бы ошибкой сделать из этого вывод, что для освобождения нам нужно вернуться к праву материнскому, воспеть производительность женского тела и отказаться от закона как от того, что основано на психическом и социальном матереубийстве. безусловно, какие-то сдвиги в сторону переоценки женского не повредят. главная проблема, однако, в том, что травма всегда конструируется ретроактивно, на втором шаге. для самого фрейда рождение в некотором смысле оказывается травматично задним числом, в свете прохождения через пресловутый комплекс кастрации. получается замкнутый круг. встать на позицию всемогущей матери, которую (пусть несправедливо) стремится стереть фаллический порядок — значит принять нарратив, на котором этот фаллический порядок обосновывает себя — нарратив о травме рождённости, о хтонической матери, о победе духа над материей. иригарей точно и остроумно замечает, что зависть к пенису нужна только для того, чтобы мужчины чувствовали себя ценными. но в той же логике можно сказать, что продуктивная материнская мощь тоже нужна только для того, чтобы от неё отталкивался автономный субъект.

что если нужно не восстанавливать в правах погребённую хтоническую мать, а усомниться в её действительном существовании? что если для действительного переворота нужно сделать шаг назад с позиции младенца и увидеть, что мать — это в свою очередь конечное человеческое существо? конечное человеческое существо, которое включено в разветвлённую сеть отношений и взаимовлияний — от отношений с отцом ребёнка и с собственными родителями до положения в экономической структуре и расовой стратификации. забота, власть и само введение новорождённого в жизнь не изливаются из матери как единоличного бездонного источника живой материи — она является звеном в цепи человеческого общества, пусть ключевым, но никак не автономным. более того, само это последнее звено может распадаться на несколько звеньев: суррогатное материнство (и речь не только о коммерческой практике), полиматеринство, нетипичные формы заботы и родства показывают, что Мать не менее миф чем Фаллос.

шаг назад от травмы рождения всемогущей матерью и её преодоления в фаллическом половом различии может продемонстрировать, что у каждого и каждой из нас много матерей. забота и введение в жизнь — это не единоразовое кризисное событие, но постоянный труд всего человечества. даже сам ребёнок, при всей неподъёмности материнского труда, может быть для матери поддержкой и утешением — даже если для этого ему всего лишь нужно присутствовать. но ведь и для других, взрослых способов поддерживать жизнь иногда нужно одно только это.

отношения матери (или матерей) к ребёнку, а ребёнка к ней (или к ним) — это, как пишет браха эттингер, сложная сеть столкновений и зависимостей, боли и наслаждения, и полового различия — другого, ещё не оформленного кастрацией в бинарную оппозицию, но не менее реального. комплекс кастрации у ребёнка в его нынешних исторических условиях ретроактивно оформляет этот опыт как травматическую зависимость от всемогущей матери, разрешающуюся в страхе кастрации или зависти к пенису — но я думаю, что это не является универсальным законом.

мне кажется, что освобождение от гендерного угнетения — а возможно и от других форм несправедливости — лежит не в восстановлении в правах мифического доисторического материнства, но в признании материнства как всеобщей, исторически опосредованной практики. взросление — это в том числе осознание того факта, что твои родители однажды были детьми и несут эту детскость в себе точно так же, как её несёшь ты. подлинная автономия, таким образом, достигается через признание взаимообусловленности себя и других. если мы все так или иначе можем быть матерями друг для друга, тогда нет необходимости защищаться от праматери при помощи фаллоса — и тогда открывается перспектива на выстраивание новых форм полового различия, не запертых в оппозиции наличия и лишённости.

есть что-то зловещее в том, как утопические проекты освобождения и равенства (почти) всегда несут на себе отпечаток потерянного золотого века — неотчуждённый труд и быт оборачиваются эстетикой коттедж-кора, нерепрессированная сексуальность отсылает к доэдипальной полиморфности... даже если стиль у проекта радикальный и технооптимистичный, как у шуламит файерстоун, суть всё равно как будто в некоторой отмене репрессивных структур, снятии фундаментальных различий — то есть в возвращении и восстановлении.

тут можно увидеть, во-первых, действительно, гностическое отношение к миру, который понимается как ошибка, которую нужно исправить (и это наверное не хорошо и не плохо, просто такой вот взгляд), а во-вторых, что более тревожно, подчинённость фантазму о целостности и слитности. то есть то, о чём пишет ли эдельман: финальное обещание смысла в любом политическом проекте есть по сути проекция в будущее из прошлого образа целого тела, которое было где-то там в мифическом прошлом до кастрации. и мне очень хочется верить, что можно думать о будущем, искуплении и утопии каким-то иным способом, потому что этот, очевидно, в некотором смысле сам себя обманывает, так как на самом деле говорит о прошлом, и то — о прошлом которого толком и не было.

Разровняйте зелёную поляну земли, и за тех, кто погибли,
Бейте в кость и рвите, вырывайте убивающую яму пустоты,
Выньте её из земли, дети, никогда не читавшие Библии,
Выньте яму из земли! Выньте её из земли!

Виктор Iванiв

арминианство утверждает, что у человека есть свобода принять или отвергнуть веру и, следовательно, спасение. в этом отличие от кальвинистов, которые верят в жёсткое, ничем не обусловленное предопределение: в начале времён бог уже решил, кто будет спасён, а кто нет, это не вопрос свободной воли. арминиане же говорят, что бог ничего безусловно не предопределял, потому что у человека есть свобода — однако бог не был бы богом, если бы не знал заранее, кто какой выбор совершит и как своей свободой распорядится. поэтому у них речь идёт об условном избрании: спасаемся мы или нет зависит в том числе от нашей свободной воли, но знание об исходе у бога всё равно есть с самого начала

это предполагает несколько зловещую парадоксальную временную петлю, похожую, например, на немецкий сериал dark: когда путешествие во времени возможно, так как оно всегда-уже произошло. скажем, я отправляюсь в прошлое, чтобы выяснить, кто сжёг второй том мёртвых душ, но в ту ночь, когда это предположительно должно было произойти, гоголь мирно спит, а рукопись лежит на столе нетронутой. я жду, что должно произойти, и в этот момент случайно опрокидываю свечу — и второй том мёртвых душ сгорает. второй том мёртвых душ сгорел, потому что я отправилась в прошлое, чтобы узнать, как это произошло, и сама стала причиной этому. время замкнуто в петлю: любое свободное действие повторяет то, что уже на самом деле произошло и всегда происходило — с некоторой надвременной точки зрения

но именно такой надвременной точкой зрения наделён бог, поэтому ему нет необходимости заранее суверенным и ни от чего не зависящим решением предопределять меня к спасению или проклятию — нет, я совершаю свободный выбор, но этот свободный выбор ретроактивно подтверждает то, что он уже увидел своим предвидением в начале времён и на основании чего решил, буду я спасена или нет. моя попытка нарушить предопределение в ту или иную сторону будет эквивалентна путешествию в прошлое, чтобы узнать, от чего сгорел второй том мёртвых душ, и случайно его сжечь. как бы я ни поступила из своей свободной воли, эта воля уже замкнута в петлю, идущую к самому началу времён

в сериале dark, чтобы вырваться из этого трагического круга, герои магическим образом находят способ оказаться в той точке, где временные потоки расслоились, и предотвращают это событие — с печальными, но ожидаемыми последствиями для самих себя. в сюжете с богом это видимо будет значить отмену творения как такового. и есть другой вариант, о котором тоже неизбежно думаешь в связи с мотивом «всё, что произошло, уже происходило всегда» — ницшеанское «да» вечному возвращению, желание, чтобы каждое событие и действие повторилось в вечности именно таким, как оно происходит сейчас. но в таком случае не захочется и путешествовать во времени, чтобы что-либо изменить — а если целью было просто узнать, кто сжёг второй том мёртвых душ, и выяснилось, что это была я сама, то правильной ницшеанской реакцией будет просто оценить иронию и посмеяться

«сверхъестественное» в смысле магии, призраков, чудес и даже божественного вмешательства — это довольно противоречивое понятие, потому что по сути речь идёт о естественном, то есть находящемся в том же самом мире и влияющем на те же самые вещи, но непонятном, или даже просто не объяснимом с точки зрения науки и обыденной рациональности — однако объяснимом с какой-то альтернативной, но вполне доступной точки зрения. тогда магия — это действительно просто сложная и секретная технология, а бог, который, как верят евангелические проповедники, может реально воскрешать из мёртвых и исцелять слепых — это просто какой-то могущественный маг, которого можно склонить на свою сторону, чтобы помочь своему родственнику с инвалидностью (но видимо недостаточно могущественный, чтобы изменить социальные условия, которые стали причиной этой инвалидности, или бедности, или угнетения).

в этом смысле утверждение бонхёффера о том, что в мире не осталось места для «сверхъестественного» бога, который обитает там, где заканчивается человеческое познание, на самом деле может приоткрыть собственно сверхъестественное, которое себя являет не в каузальных цепочках вещей, но в их поверхностных сочетаниях — как бестелесный смысл, о котором пишет делёз, или как цветы в вазе, видные только с определённого ракурса, о которых пишет лакан, или как событие, возникающее из пустоты в ситуации, о котором пишет бадью

проблема прогрессивных ценностей и социальных сетей в том, что публичное покаяние и признание проёба никогда не будет окончательным, так как нет никакого совета угнетённых, авторитетно выносящего решение, прощаем мы человеку его проявление гомофобии или расизма или нет. всегда остаётся возможность, пусть даже виртуальная, а часто вполне реальная, что кто-то остался не убеждён извинениями, всё ещё оскорблён. а поскольку мы не можем сказать оскорблённому не оскорбляться, даже если всем остальным кажется, что это неоправданно и принесённые извинения исчерпывают проблему, получается, что окончательное разрешение никогда не наступает. призрак неудовлетворённого оскорбления преследует обидчика везде, о нём периодически вспоминают в комментариях, и пятно вины остаётся на нём навсегда

проблема ещё и в том, что как только ты это поймёшь, тебе в принципе расхочется публично признавать свою вину и каяться — ведь всё равно найдётся кто-то, кто тебе не поверит и не простит, а если кто-то такой найдётся, значит извинение в принципе не достигло своей цели и вина не снята

из этого может быть выход: институциализированная практика, которая будет наделена символическим авторитетом прощать человеку его прегрешения от лица всего сообщества, если он признал свою вину (и при необходимости налагать какие-то требования в качестве условия этого прощения). то есть исповедь

жизнь конечна и единственна — от этого никуда не деться. но мне кажется, что с часто следующим отсюда императивом «использовать отведённое тебе время на полную катушку» что-то не так. есть в нём что-то от идеи рационального использования ограниченного ресурса — что-то от экономики. и даже что-то от капитализма, учитывая то, насколько часто мы сейчас чувствуем, что мы missing out, что мы не получаем всего наслаждения, предлагаемого бесконечным ассортиментом товаров (реальных и воображаемых), не максимизируем своё счастье. сверх-я велит: «наслаждайся!», а мы тревожимся, что не успеваем, упускаем, даём слабину — нужно попробовать ещё вот это и вот то, нужно сходить на ещё одно свидание, нужно быть счастливее.

но жизнь — не ресурс, или, вернее сказать, жизнь — не только ресурс, потому что она одновременно и тот, кто этим ресурсом распоряжается, и критерии оценивания того, насколько эффективно им пользуются. идея максимально эффективного использования жизненного времени как будто предполагает после смерти таблицу результатов, в которой мы можем оказаться повыше или пониже — точку за пределами жизни, с которой эту жизнь можно оценить, но точку, которая является линейным продолжением траектории этой жизни, как мнимое пространство по ту сторону зеркала. как будто после смерти жизнь всё ещё виртуально продолжится — чтобы мы (всё те же мы) могли обернуться и оценить, хорошо мы жили, или нет, эффективно распорядились своим временем, или проебали его.

но такого не будет, потому что жизнь заканчивается со смертью. оценивающий субъект прекращает своё существование, линия обрывается. после смерти тебе будет всё равно, насколько эффективно ты потратил своё время, потому что не будет того, кому могло бы быть не всё равно.

а вот бессмертие, о котором говорит, например, ален бадью (или, если на то пошло, христианство) — это, мне кажется, что-то совсем другое. не линейное продолжение того, что уже было, а качественный скачок, превращение линии в плоскость, или в куб, или в тессеракт. это не движение и не его продолжение, оно не имеет отношения к последовательному времени или к континуальности сознания. и к смерти как окончанию линейного жизненного времени не имеет отношения. взгляд sub specie aeternitatis везде и нигде.

и мы можем оказаться в этой вечности уже сейчас — если нас захватывает любовь, или призвание, или политическая борьба. желание — к человеку, к идее, к будущему — это бесконечная претензия, которую мы, конечные существа, каким-то образом можем иногда воплощать, и тогда точки из нашего ограниченного времени вдруг вырываются неведомой силой в пространство бессмертия. и эти вторжения бесконечности в конечность невозможно ни сравнить, ни перечислить, потому что каждое из них может стоить всего нашего линейного времени, и даже больше.

поэтому я думаю, что не имеет смысла пытаться выжать из своего ограниченного времени как можно больше счастья — а лучше спокойно прислушиваться к желанию в себе, которое больше чем ты, и доверять ему, когда оно заговорит (а оно заговорит).

в рамках квир-теории регулярно происходят споры на тему, является ли квирность чем-то обязательно (негетеро)сексуальным, или же это нечто более широкое, некоторая ненормативность вообще. сторонники узко-сексуального определения обвиняют своих оппонентов в десексуализации и таким образом нормализации, "онатураливании" квира. сторонники же более широкого определения обвиняют их в ответ в том, что они фетишизируют сексуальность и замыкаются в конкретном эмпирическом поле, что идее квир-теории вроде как противоречит.

а мне, как настоящей ученице люблянской школы психоанализа, кажется, что и те и другие немножко правы, но в целом не правы, потому что и те, и другие как будто бы знают, что такое сексуальность, где она заканчивается и какие вопросы ставит — а ведь проблема как раз в том, что мы на эти вопросы не можем ответить окончательно, потому что секс — это камень преткновения разума. поэтому да, квир-теория говорит о "ненормальной" сексуальности (то есть сексуальности per se), и одновременно — да, пытаясь говорить о сексуальности, она говорит обо всём, соскакивает с темы на тему, проводит самые неожиданные связи и делает самые неожиданные интерпретации. потому что сексуальность не имеет чёткой локализации и подрывает саму возможность разделить мир на ясно очерченные области, которые друг с другом никак не пересекаются (и не занимаются сексом).

в дебатах о трансгендерной идентичности иногда можно встретить две противоборствующие позиции по поводу постоянства этой идентичности: либо человек сначала был одного гендера, а в какой-то момент стал другого, либо он всегда, с самого начала на самом деле был "своего", подлинного гендера, даже если ещё этого не осознавал и это не имело ясно считываемого внешнего выражения (хотя в таких нарративах выражение тоже всегда уже присутствует, но просто не распознаётся: люди рассказывают, как с самого детства они чувствовали себя чужими в навязанной им роли, не интересовались предлагаемыми им игрушками — короче, уже тогда были "не такие").

не берусь присваивать ничьи голоса, но мне кажется, что обе эти позиции исходят из линейного представления о прошлом как фиксированном наборе фактов, которые постоянны и неоспоримы, к ним можно только обращаться с большей или меньшей точностью. между тем, как мы знаем благодаря психоанализу, нет более подвижной материи, чем прошлое — каждое значимое событие в нашей жизни не только получает смысл благодаря нашему прошлому, но и в свою очередь меняет это прошлое, даёт новые интерпретации старым воспоминаниям, конструирует новые сцены, призывает из небытия констелляции, травмы и истории. бессознательное не знает линейного времени. почему нельзя думать так же и о трансгендерности? сначала человек был одного гендера, а потом стал всегда уже, с самого начала быть другого гендера. в какой-то момент его прошлое изменилось.

и разве не так с каждой новой любовью? до поры я тебя не знала, потом мы встретились, и я стала любить тебя всегда — в том числе ещё до того, как мы встретились. разве этот парадокс не похож на правду больше, чем позитивистское, механическое представление о времени как о фиксированной линии с раз и навсегда определённым содержанием?

девочки раньше учатся говорить, обладают большим словарным запасом и большей склонностью к гуманитарным наукам, чаще пишут письма и читают эротику и вообще в целом как будто более погружены в язык. это можно объяснить социологически как следствие того, что женский гендер больше направлен на поддержание межличностных отношений и, соответственно, коммуникацию. но если посмотреть на это с точки зрения психоанализа, получится парадокс (на который не я первая, конечно, обращаю внимание)

язык является маскулинной инстанцией, функцией, которая осуществляет символическую кастрацию и ставит запрет на всякие материнские воображаемые и тревожные радости: ты больше не можешь воображать себя объектом желания матери, потому что в её речи появляется имя отца; ты больше не можешь иметь непосредственный доступ к невыразимой вещи, вместо этого тебе остаётся слово. однако язык имеет обратную сторону — слово это не только означающее, но и его материальный субстрат: звук, буква. и звук мы произносим ртом

как учат нас французские феминистки сиксу и иригарей, началом и главным симптомом вытеснения женщин из культуры является забвение и отсутствие символизации для отношений между матерью и дочерью: предполагается, что девочка должна отвергнуть мать, чтобы претендовать на желание отца (или мужчины вообще). если эти отношения и существовали, то они остались в древности, в оральной фазе, где мать была всемогущим существом, а её грудь — объектом первых влечений и буквально источником жизни

нельзя ли тогда сказать, что особая связь женщины с языком, особое наслаждение, которое она испытывает от языка, связано именно с его материальным аспектом? слово — это призрак материнского соска во рту, через слово женщина восстанавливает забытую связь с материнским другим. поэтому женское письмо, концепт которого разрабатывает сиксу — это парадоксальное, хитрое средство по превращению наиболее отцовской инстанции — языка — в средство для её самоподрыва

речь и письмо, которое не просто сообщает значение, но наслаждается своей материальностью до бессмыслицы — это способ переобрести себя по ту сторону фаллоцентризма. и именно в этом смысле, конечно, женщина у лакана не-вся, но без исключений подвержена фаллической функции: она целиком погружена в язык, без конституирующего исключения в виде обладания фаллосом, и именно это позволяет ей выходить из-под его (фаллоса) власти, касаться чего-то ещё. короче говоря, поэзия и шитпост — это феминистские практики

поразительная вещь, которая наблюдается в лаканианском дискурсе о половом различии. с одной стороны есть тексты последователей и интерпретаторов, многие из которых (кажется даже независимо друг от друга) приходят к тому, чтобы осторожно задаться вопросом: если сексуация по лакану — это что-то из области субъективации, логики, формальных структур, что-то точно-точно не привязанное к биологическому полу, почему бы нам не решить вообще отказаться от того, чтобы называть две стороны "мужской" и "женской", а назвать их, к примеру, "всё" и "не-всё" или "один пол" и "другой пол" — и не плодить поводы для непонимания и обвинений в гендерном консерватизме?

(на этот вопрос хочется ответить отдельно, но для этого надо немного подумать. интуитивно кажется, что это было бы примерно тем же самым, что сказать, что раз раса это не биологический факт, то давайте просто не обращать на неё внимание, и расизм исчезнет. на более серьёзном уровне кажется, что тут, как и со всеми бессознательными делами, имеет место необходимая игра слов и смешение регистров, и развести одно и другое на самом деле невозможно)

а с другой стороны, есть тексты самого лакана, который (даже в своих более поздних семинарах и даже с учётом оговорок о том что ну вообще-то вот например иоанн креста наслаждался по-женски) настолько не стесняется отсылок к вполне конкретной и физической гетеросексуальности, о которой ясно говорится, кто там кого берёт, кто чьим телом наслаждается, кто о каких органах мечтает, и, например, какие фундаментальные эффекты для символического имеет тот факт, что у мужчины после оргазма пропадает эрекция — что, если честно, сложно увидеть это как предпосылку для каких-то прогрессистских квир-феминистских теорий (да и вообще воспринимать всерьёз с этой точки зрения)

когда я читаю лакана, меня не оставляет чувство, что его тексты о сексе и половом различии насквозь пронизаны и организованы его — гетеросексуального мужчины — фантазмом о сексе и половом различии. и это нормально, и я думаю что он вообще-то был в курсе этого, и это полностью имеет смысл для клинической практики! ведь она с фантазмами и работает, а гетеросексуальных мужчин среди анализантов довольно много. проблема, мне кажется, начинается там, где эти тексты начинают претендовать сами — или используются другими, чтобы претендовать — на мир за пределами аналитического сеттинга

психоанализ работает с переносом, сопротивлением и свободными ассоциациями. я охотно верю, что идея о том, что мужчины боятся женщин, поскольку в "нормальном" половом акте в какой-то момент мужчина вынужден закончить, а женщина как будто бы может продолжать — это продуктивная идея для того, чтобы предполагать или прямо озвучить её на аналитической сессии. но вся суть же не в том, чтобы её озвучить, потому что она якобы содержит какую-то истину, а в том, как анализант на неё отреагирует, к чему это его приведёт, как он будет сопротивляться — и будет ли. а вот некоторый "факт" полового различия, как оно существует вообще, не может ни подчиниться правилу свободных ассоциаций, ни продемонстрировать сопротивление или перенос. "феминистки", "транс-люди", "геи" не лежат на кушетке, когда очередной психоаналитический теоретик пишет о них текст. в этом смысле попытки сделать из лакановской пара-онтологии всё-таки какую-то, но онтологию — это, мне кажется, очень проблематичное предприятие. проблематичное не значит бессмысленное — но оно будет требовать как раз продуктивного пересечения психоаналитических концептов с концептами философскими, а не ортодоксального следования тексту — потому что это будет претензией, выходящей за пределы психоанализа как такового. и это тоже нормально

думаю о том как изначально свежие и несущие что-то новое критические дискурсы постоянно тяготеют к тому чтобы овеществить объект своей критики и обращаться с ним дальше как с фетишем, не задумываясь, некритически. типа как у леваков «капитализм» или «неолиберализм», или как колозова пишет про «единое» и «тождество» в феминистской теории, которые просто стали считаться ругательными словами. «эссенциализм» там же. или как лаканисты отмахиваются от нелакановского психоанализа: «ну это всё просто одно сплошное воображаемое». и дело даже не в том, что капитализм это хорошо, или что можно ограничиться воображаемым. возможно, если мы задумаемся и проделаем работу, то в итоге выясним, что изначальная негативная реакция была оправдана. а может быть, выяснится, что капитализм в этом контексте — это слишком широкое слово, или даже не значащее ничего конкретного, что воображаемое вообще-то тоже зачем-то нужно и сложно устроено внутри себя, и что в каких-то случаях тождество может быть нужнее, чем различие. в конце концов, как тупинамба пишет про «лакановскую идеологию», идеология возникает, когда термины с локальной легитимностью начинают точно так же претендовать на все области за пределами своего региона

затасканная уже теория гендерной перформативности джудит батлер предполагает, что гендер не является выражением сущности, что это серия повторений без оригинала, которая производит ретроактивную иллюзию того, что якобы оригинальная сущность всё-таки за этими повторениями стоит. поэтому (по крайней мере в своих ранних работах) батлер понимала драг, фэм/бутч-отношения и прочее как подрывные практики, которые, пародируя гендерные нормы и откровенно демонстрируя их неукоренённость в какой-либо "реальности", показывают, что гендер в принципе таков, даже "нормальный". и это должно служит его расшатыванию

но вообще сводить драг к пародированию — это совсем неочевидное решение, особенно учитывая, что для культуры балов важна категория "realness". это, разумеется, не realness в том смысле, что драг-дива воплощает "настоящую вечную женственность", а выход на подиум в образе CEO выражает "подлинную сущность CEO". но это и не насмешливое пародирование. скорее, мне кажется, о драге (и вообще о значительной части низовой квир-культуры) можно думать как о способе сублимации в лакановском смысле, как он её описывает в 7 семинаре

как это, грубо говоря, у лакана: мы все чувствуем пустоту на месте утраченной первой вещи, тоску по абсолютной реальности без опосредования. этой вещи на самом деле никогда не было, но нас это не останавливает от того, чтобы пытаться её возвратить или хотя бы символизировать её отсутствие (что само по себе уже является её возвращением). наши попытки символизации вырастают вокруг несимволизируемой пустоты, как стенки чаши вокруг пространства для вина — и чаша оказывается ценна именно из-за этого пространства внутри. так и искусство (не обязательно высокое — лакан приводит в качестве примера ещё и коллекцию спичечных коробков своего друга): оно репрезентирует предмет, пытаясь при этом ухватить пустоту в нём, — пустоту, которой там на самом деле нет, из-за чего эстетический объект как бы прирастает в реальности, получает её с избытком. яблоки на картине сезанна более яблочны чем сами яблоки и т. д.

то есть тут есть одновременно и меланхолия по утраченному-которого-никогда-не-было, и избыточность, переливание реальности через край. мне кажется, драг и другие проявления квир-культуры (не в её апроприированной капитализмом форме) можно описать именно так. да, они построены на несовпадении с несуществующим идеалом. но это не пародирование, которое должно идеал разрушить, — это красота и realness, которая оказывается выше идеала. когда мы говорим, что кто-то slays или serves cunt, мы же не имеем в виду, что перед нами пародия. напротив, мы заворожены и восхищены — хотя в глубине этого восхищения и присутствует меланхолия. угнетённые тоскуют по включённости, нормативности, соответствию идеалу. но в культуре угнетённых эта тоска творчески трансформируется в избыток красоты, в realness, которая переливается через край