в рамках квир-теории регулярно происходят споры на тему, является ли квирность чем-то обязательно (негетеро)сексуальным, или же это нечто более широкое, некоторая ненормативность вообще. сторонники узко-сексуального определения обвиняют своих оппонентов в десексуализации и таким образом нормализации, "онатураливании" квира. сторонники же более широкого определения обвиняют их в ответ в том, что они фетишизируют сексуальность и замыкаются в конкретном эмпирическом поле, что идее квир-теории вроде как противоречит.

а мне, как настоящей ученице люблянской школы психоанализа, кажется, что и те и другие немножко правы, но в целом не правы, потому что и те, и другие как будто бы знают, что такое сексуальность, где она заканчивается и какие вопросы ставит — а ведь проблема как раз в том, что мы на эти вопросы не можем ответить окончательно, потому что секс — это камень преткновения разума. поэтому да, квир-теория говорит о "ненормальной" сексуальности (то есть сексуальности per se), и одновременно — да, пытаясь говорить о сексуальности, она говорит обо всём, соскакивает с темы на тему, проводит самые неожиданные связи и делает самые неожиданные интерпретации. потому что сексуальность не имеет чёткой локализации и подрывает саму возможность разделить мир на ясно очерченные области, которые друг с другом никак не пересекаются (и не занимаются сексом).

в дебатах о трансгендерной идентичности иногда можно встретить две противоборствующие позиции по поводу постоянства этой идентичности: либо человек сначала был одного гендера, а в какой-то момент стал другого, либо он всегда, с самого начала на самом деле был "своего", подлинного гендера, даже если ещё этого не осознавал и это не имело ясно считываемого внешнего выражения (хотя в таких нарративах выражение тоже всегда уже присутствует, но просто не распознаётся: люди рассказывают, как с самого детства они чувствовали себя чужими в навязанной им роли, не интересовались предлагаемыми им игрушками — короче, уже тогда были "не такие").

не берусь присваивать ничьи голоса, но мне кажется, что обе эти позиции исходят из линейного представления о прошлом как фиксированном наборе фактов, которые постоянны и неоспоримы, к ним можно только обращаться с большей или меньшей точностью. между тем, как мы знаем благодаря психоанализу, нет более подвижной материи, чем прошлое — каждое значимое событие в нашей жизни не только получает смысл благодаря нашему прошлому, но и в свою очередь меняет это прошлое, даёт новые интерпретации старым воспоминаниям, конструирует новые сцены, призывает из небытия констелляции, травмы и истории. бессознательное не знает линейного времени. почему нельзя думать так же и о трансгендерности? сначала человек был одного гендера, а потом стал всегда уже, с самого начала быть другого гендера. в какой-то момент его прошлое изменилось.

и разве не так с каждой новой любовью? до поры я тебя не знала, потом мы встретились, и я стала любить тебя всегда — в том числе ещё до того, как мы встретились. разве этот парадокс не похож на правду больше, чем позитивистское, механическое представление о времени как о фиксированной линии с раз и навсегда определённым содержанием?

девочки раньше учатся говорить, обладают большим словарным запасом и большей склонностью к гуманитарным наукам, чаще пишут письма и читают эротику и вообще в целом как будто более погружены в язык. это можно объяснить социологически как следствие того, что женский гендер больше направлен на поддержание межличностных отношений и, соответственно, коммуникацию. но если посмотреть на это с точки зрения психоанализа, получится парадокс (на который не я первая, конечно, обращаю внимание)

язык является маскулинной инстанцией, функцией, которая осуществляет символическую кастрацию и ставит запрет на всякие материнские воображаемые и тревожные радости: ты больше не можешь воображать себя объектом желания матери, потому что в её речи появляется имя отца; ты больше не можешь иметь непосредственный доступ к невыразимой вещи, вместо этого тебе остаётся слово. однако язык имеет обратную сторону — слово это не только означающее, но и его материальный субстрат: звук, буква. и звук мы произносим ртом

как учат нас французские феминистки сиксу и иригарей, началом и главным симптомом вытеснения женщин из культуры является забвение и отсутствие символизации для отношений между матерью и дочерью: предполагается, что девочка должна отвергнуть мать, чтобы претендовать на желание отца (или мужчины вообще). если эти отношения и существовали, то они остались в древности, в оральной фазе, где мать была всемогущим существом, а её грудь — объектом первых влечений и буквально источником жизни

нельзя ли тогда сказать, что особая связь женщины с языком, особое наслаждение, которое она испытывает от языка, связано именно с его материальным аспектом? слово — это призрак материнского соска во рту, через слово женщина восстанавливает забытую связь с материнским другим. поэтому женское письмо, концепт которого разрабатывает сиксу — это парадоксальное, хитрое средство по превращению наиболее отцовской инстанции — языка — в средство для её самоподрыва

речь и письмо, которое не просто сообщает значение, но наслаждается своей материальностью до бессмыслицы — это способ переобрести себя по ту сторону фаллоцентризма. и именно в этом смысле, конечно, женщина у лакана не-вся, но без исключений подвержена фаллической функции: она целиком погружена в язык, без конституирующего исключения в виде обладания фаллосом, и именно это позволяет ей выходить из-под его (фаллоса) власти, касаться чего-то ещё. короче говоря, поэзия и шитпост — это феминистские практики

поразительная вещь, которая наблюдается в лаканианском дискурсе о половом различии. с одной стороны есть тексты последователей и интерпретаторов, многие из которых (кажется даже независимо друг от друга) приходят к тому, чтобы осторожно задаться вопросом: если сексуация по лакану — это что-то из области субъективации, логики, формальных структур, что-то точно-точно не привязанное к биологическому полу, почему бы нам не решить вообще отказаться от того, чтобы называть две стороны "мужской" и "женской", а назвать их, к примеру, "всё" и "не-всё" или "один пол" и "другой пол" — и не плодить поводы для непонимания и обвинений в гендерном консерватизме?

(на этот вопрос хочется ответить отдельно, но для этого надо немного подумать. интуитивно кажется, что это было бы примерно тем же самым, что сказать, что раз раса это не биологический факт, то давайте просто не обращать на неё внимание, и расизм исчезнет. на более серьёзном уровне кажется, что тут, как и со всеми бессознательными делами, имеет место необходимая игра слов и смешение регистров, и развести одно и другое на самом деле невозможно)

а с другой стороны, есть тексты самого лакана, который (даже в своих более поздних семинарах и даже с учётом оговорок о том что ну вообще-то вот например иоанн креста наслаждался по-женски) настолько не стесняется отсылок к вполне конкретной и физической гетеросексуальности, о которой ясно говорится, кто там кого берёт, кто чьим телом наслаждается, кто о каких органах мечтает, и, например, какие фундаментальные эффекты для символического имеет тот факт, что у мужчины после оргазма пропадает эрекция — что, если честно, сложно увидеть это как предпосылку для каких-то прогрессистских квир-феминистских теорий (да и вообще воспринимать всерьёз с этой точки зрения)

когда я читаю лакана, меня не оставляет чувство, что его тексты о сексе и половом различии насквозь пронизаны и организованы его — гетеросексуального мужчины — фантазмом о сексе и половом различии. и это нормально, и я думаю что он вообще-то был в курсе этого, и это полностью имеет смысл для клинической практики! ведь она с фантазмами и работает, а гетеросексуальных мужчин среди анализантов довольно много. проблема, мне кажется, начинается там, где эти тексты начинают претендовать сами — или используются другими, чтобы претендовать — на мир за пределами аналитического сеттинга

психоанализ работает с переносом, сопротивлением и свободными ассоциациями. я охотно верю, что идея о том, что мужчины боятся женщин, поскольку в "нормальном" половом акте в какой-то момент мужчина вынужден закончить, а женщина как будто бы может продолжать — это продуктивная идея для того, чтобы предполагать или прямо озвучить её на аналитической сессии. но вся суть же не в том, чтобы её озвучить, потому что она якобы содержит какую-то истину, а в том, как анализант на неё отреагирует, к чему это его приведёт, как он будет сопротивляться — и будет ли. а вот некоторый "факт" полового различия, как оно существует вообще, не может ни подчиниться правилу свободных ассоциаций, ни продемонстрировать сопротивление или перенос. "феминистки", "транс-люди", "геи" не лежат на кушетке, когда очередной психоаналитический теоретик пишет о них текст. в этом смысле попытки сделать из лакановской пара-онтологии всё-таки какую-то, но онтологию — это, мне кажется, очень проблематичное предприятие. проблематичное не значит бессмысленное — но оно будет требовать как раз продуктивного пересечения психоаналитических концептов с концептами философскими, а не ортодоксального следования тексту — потому что это будет претензией, выходящей за пределы психоанализа как такового. и это тоже нормально

думаю о том как изначально свежие и несущие что-то новое критические дискурсы постоянно тяготеют к тому чтобы овеществить объект своей критики и обращаться с ним дальше как с фетишем, не задумываясь, некритически. типа как у леваков «капитализм» или «неолиберализм», или как колозова пишет про «единое» и «тождество» в феминистской теории, которые просто стали считаться ругательными словами. «эссенциализм» там же. или как лаканисты отмахиваются от нелакановского психоанализа: «ну это всё просто одно сплошное воображаемое». и дело даже не в том, что капитализм это хорошо, или что можно ограничиться воображаемым. возможно, если мы задумаемся и проделаем работу, то в итоге выясним, что изначальная негативная реакция была оправдана. а может быть, выяснится, что капитализм в этом контексте — это слишком широкое слово, или даже не значащее ничего конкретного, что воображаемое вообще-то тоже зачем-то нужно и сложно устроено внутри себя, и что в каких-то случаях тождество может быть нужнее, чем различие. в конце концов, как тупинамба пишет про «лакановскую идеологию», идеология возникает, когда термины с локальной легитимностью начинают точно так же претендовать на все области за пределами своего региона

затасканная уже теория гендерной перформативности джудит батлер предполагает, что гендер не является выражением сущности, что это серия повторений без оригинала, которая производит ретроактивную иллюзию того, что якобы оригинальная сущность всё-таки за этими повторениями стоит. поэтому (по крайней мере в своих ранних работах) батлер понимала драг, фэм/бутч-отношения и прочее как подрывные практики, которые, пародируя гендерные нормы и откровенно демонстрируя их неукоренённость в какой-либо "реальности", показывают, что гендер в принципе таков, даже "нормальный". и это должно служит его расшатыванию

но вообще сводить драг к пародированию — это совсем неочевидное решение, особенно учитывая, что для культуры балов важна категория "realness". это, разумеется, не realness в том смысле, что драг-дива воплощает "настоящую вечную женственность", а выход на подиум в образе CEO выражает "подлинную сущность CEO". но это и не насмешливое пародирование. скорее, мне кажется, о драге (и вообще о значительной части низовой квир-культуры) можно думать как о способе сублимации в лакановском смысле, как он её описывает в 7 семинаре

как это, грубо говоря, у лакана: мы все чувствуем пустоту на месте утраченной первой вещи, тоску по абсолютной реальности без опосредования. этой вещи на самом деле никогда не было, но нас это не останавливает от того, чтобы пытаться её возвратить или хотя бы символизировать её отсутствие (что само по себе уже является её возвращением). наши попытки символизации вырастают вокруг несимволизируемой пустоты, как стенки чаши вокруг пространства для вина — и чаша оказывается ценна именно из-за этого пространства внутри. так и искусство (не обязательно высокое — лакан приводит в качестве примера ещё и коллекцию спичечных коробков своего друга): оно репрезентирует предмет, пытаясь при этом ухватить пустоту в нём, — пустоту, которой там на самом деле нет, из-за чего эстетический объект как бы прирастает в реальности, получает её с избытком. яблоки на картине сезанна более яблочны чем сами яблоки и т. д.

то есть тут есть одновременно и меланхолия по утраченному-которого-никогда-не-было, и избыточность, переливание реальности через край. мне кажется, драг и другие проявления квир-культуры (не в её апроприированной капитализмом форме) можно описать именно так. да, они построены на несовпадении с несуществующим идеалом. но это не пародирование, которое должно идеал разрушить, — это красота и realness, которая оказывается выше идеала. когда мы говорим, что кто-то slays или serves cunt, мы же не имеем в виду, что перед нами пародия. напротив, мы заворожены и восхищены — хотя в глубине этого восхищения и присутствует меланхолия. угнетённые тоскуют по включённости, нормативности, соответствию идеалу. но в культуре угнетённых эта тоска творчески трансформируется в избыток красоты, в realness, которая переливается через край

аленка зупанчич очень красиво сформулировала, что сексуальность — это отклонение от нормы, которой никогда не существовало. в связи с этим такая мысль. диалектический подход часто можно спутать с центризмом: типа своя истина есть и на одной стороне, и на другой, а снятие соблазнительно представить как примирение противоречий на нейтральной позиции уровнем выше (она конечно потом сама оказывается не нейтральной, но тем не менее). получается такая генеральная линия партии, которая снимает и объединяет правые и левые уклоны. но это плохая диалектика, позитивная, потому что целое — ложь. а хорошая, негативная, психоаналитическая диалектика — это не генеральная линия, а отклонение, уклон, но такой уклон, который не является ни правым, ни левым. нужно уклониться, не уклонившись ни в одну из сторон. как клинамен, отклонение настолько незначительное, что его невозможно зафиксировать, но из-за которого рождаются миры

я давно изучаю квир-теорию, но меня до сих пор иногда вдруг как гром среди ясного неба поражает то, насколько гетеросексуальность — это не просто наиболее распространенный способ жить романтическую и сексуальную жизнь, а политический режим, который определяет в обществе вообще нахуй всё. насколько вторичную роль в «реально существующей гетеросексуальности» играют личные эротические переживания по сравнению с организацией времени и пространства, статуса и гражданства, ценностей и смысла, и конечно же социального воспроизводства

тезис зупанчич о том, что женская позиция более близка к субъектности как таковой, потому что женщина как та, кто занимается маскарадом, знает, что под маскарадом нет ничего, кроме страха (тогда как мужчина верит, что он является мужчиной и обладает фаллосом) — это буддийская истина о пустоте. нет ничего, что обеспечило бы мои статус и идентичность в глазах другого, потому что другой перечёркнут, — то есть у явлений нет сущности помимо их взаимозависимого возникновения, нет абсолютной субстанции, которая существует "где-то там снаружи". поэтому синдром самозванца, которым женщины действительно намного чаще страдают, нужно не лечить, убеждая себя, что какая-то реальная ценность у меня всё-таки есть (это движение в сторону фаллоса), а радикализировать: нет вообще никакой "реальной ценности" которую мне мог бы гарантировать другой. и вот это будет реально пересечение фантазии, спонтанное проявление природы будды, обожение и всё что хотите

невероятное эссе о смерти родителей, отвержении и прощении, и о том, почему мы читаем тексты, которые не можем понять (и они оказываются самыми важными)

https://avidly.lareviewofbooks.org/2014/05/09/gender-trouble-on-mothers-day/

юзерка твиттера tenshi_anna (моё главное влияние последних месяцев) однажды написала, что свободы выбора как таковой не существует, но возможна свобода разворачивания своего симптома, и именно в этом ценность автономии. мы должны быть свободны преследовать свой симптом, потому что иначе он будет преследовать нас, бессмысленно и травматично повторяясь во всё новых и новых декорациях. мне это кажется очень хорошей либертарной максимой, потому что она избегает нормативности и утилитаризма, не строит иллюзий на тему бесконфликтной утопии и стирания различий, и одновременно с этим всё-таки указывает в направлении какой-то будущей социальности, позволяет выносить суждения о том, какие институты автономии мешают, а какие её увеличивают

скажем, когда ты большую часть времени работаешь на скучной нелюбимой работе, чтобы заплатить за аренду нелюбимого жилья, тебе скорее всего не до того, чтобы обратить внимание на то, что навязчиво повторяется в тебе, хотя бы потому что повторение тут овнешвляется и приобретает видимость объективных препятствий, которые можно преодолеть, если приложить достаточно усилий и заработать больше денег. в капитализме ты как бы свободен выбирать, тебе мешают только недостаточное старание или невезение. но самое главное ведь, наоборот, находится там, где выбор исчезает, — и это-то место у нас оказывается в слепом пятне

в начале вселенная была очень-очень маленькой, а потом очень быстро стала очень большой. она расширялась (буквально раздувалась — поэтому теория, описывающая этот процесс, называется инфляционной) так быстро, что мельчайшие флуктуации в этом зародышевом поле вселенной определили распределение сверхскоплений галактик в пустоте много миллионов лет спустя. что-то очень маленькое и практически случайное раздулось до размеров структуры материи на самом крупномасштабном уровне. я часто думаю об этом как о метафоре для психоанализа. ему иногда предъявляют претензию, что он всё сводит к детским переживаниям, якобы преувеличивая их роль по отношению к тому, какие серьезные изменения и события происходят с нами в сознательном возрасте. и они действительно происходят. но особенность детства в том, что это процесс возникновения из небытия того, с кем все эти важные события будут происходить. и речь даже не о какой-то стабильной и самотождественной идентичности, и можно было бы сказать, что субъект это иллюзия или эффект внешних сил, — но тем более важны для понимания структуры этой иллюзии те микроскопические случайные флуктуации, из которых она раздулась

современность и актуальность как сознательный творческий выбор — это идеалистическая иллюзия. на самом деле у нас нет возможности не быть детерминированными своим временем и опытом, эта детерминация происходит ещё до того как мы успеем о ней подумать. считать, что своё время можно сознательно выбрать — значит исходить из возможности его не выбирать, из позиции внешнего наблюдателя, не вовлечённого и определённого участника, которым ты на самом деле являешься. попытка сознательно угнаться за актуальностью поэтому будет неизбежно поверхностной и тенденциозной. напротив, нужно работать с таким забвением, чтобы твоя работа смогла стать симптомом современности, то есть нужно позволить материальному и бессознательному вести твою руку, не уступать в своём (бессознательном) желании

есть такой популярный жанр контента в интернете, когда люди фотографируют надписи, в которых те или другие слова стоят в кавычках без видимой логики. это производит комический эффект, но одновременно вызывает ощущение чего-то зловещего и подозрительного (это производит «комический» эффект, но одновременно «вызывает» ощущение «зловещего» и «подозрительного»). кавычки заставляют понимание приостановиться, задуматься: а в каком значении это слово использовано? из какого контекста, из чьей чужой речи его вырвали кавычки? это ирония, цитата, угроза? закавыченное слово приобретает вещественность и непрозрачность

жан лапланш считал, что бессознательное ребёнка изначально формируется из родительских посланий (не обязательно вербальных), которые остались непонятыми. такие закавыченные послания без контекста становятся «вещами», образующими непроницаемый центр тяжести в нашей душе, вокруг которого впоследствии образуется вся планетарная система психики. в конечном итоге ведь, когда мы учимся говорить, все слова изначально приходят к нам именно в таком закавыченном, деконтекстуализированном, материальном виде, и только со временем большинство находит положенное место относительно друг друга на одной из орбит. но стоит их закавычить — и мы сразу вспоминаем об их чужеродной непроницаемой тяжести. нам становится смешно и зловеще — два настроения, которые отсылают к детскому опыту и за пределы смысла

«Уничтожение эго», которое в качестве цели прямо или косвенно провозглашают эзотерические, религиозные и философские учения — это часто на самом деле раздувание эго до вселенских масштабов, так что, действительно, все различия растворяются в океане Единого. В этом смысле они не так далеки от поп-психологического дискурса, который стремится к укреплению «я», к тому, чтобы сделать его гладким и непротиворечивым — неудивительно, что нью-эйдж и психология очень хорошо дружат. Психоанализ же смещён относительно эго: он не то чтобы стремится его растворить или, наоборот, укрепить, он просто больше интересуется тем, на орбите чего «я» вращается — разрезом, перебивкой, пустотой, короче — картезианским субъектом бессознательного.

Субъект в психоанализе, как известно, расколот и неполон, но не потому что ему чего-то не хватает — хотя интерпретация психоанализа в духе очередной версии мифа о первородном грехе популярна и не лишена убедительности, — он расколот структурно, просто потому что рефлексивность не может замкнуться на себе самой. Стоит мне сказать «я» — это «я» уже оказывается не всем, потому что в этот момент расслаивается на «я» сказанное и «я» сказавшее. Субъект психоанализа порождён миром, но противопоставлен ему, потому что не может быть полностью вписан в него. Разрез, который в живом теле производит субъективация, не заполнить, потому что этот разрез не то чтобы «существует на самом деле» — он добавляется к порядку вещей, располагаясь в области онтологической неопределённости на поверхности мира.

Терапевтический эффект, за которым мы вроде бы приходим к психоаналитику, в конечной инстанции не имеет ничего общего с залечиванием ран и вправлением вывихов «я», хотя это и может до определённой степени происходить по ходу — просто потому что «терапия» и «анализ» это идеальные типы, а большинство аналитиков всё ещё имеют психологическое образование. Но главное, что происходит — это смещение с «я» на разрез, защитой против которого является «я». «Где было Я, должно стать Оно» — это переворачивание знаменитого императива Фрейда, которое проделывает Корнелиус Касториадис, не противоположно оригиналу, а дополняет и раскрывает его. Оно становится мной, потому что я, как оказалось, всегда была им — тем другим во мне, которое не давало моему «я» обрести цельность и вписаться в мир.

В терапевтическом смысле это значит, что вместо того, чтобы искать исцеление от симптома, я смещаюсь таким образом, чтобы увидеть этот симптом в качестве фундаметального элемента меня. Симптоматическое страдание существует постольку, поскольку что-то в нас переживает это страдание как наслаждение. Как выйти за пределы невыносимой и бессмысленно повторяющейся сцены, в которой мне снова и снова наносят одну и ту же рану? — стать этой раной. Субъект, который становится своей собственной раной, не перестаёт испытывать и причинять боль, делать то, чего он от себя не ожидал, и совершать ошибки. Но всё это (оно) теперь — не демоническое внешнее принуждение, само наличие которого вызывало ещё больший дискомфорт и тревогу, чем его эффекты, — теперь это он сам. Прибавочное страдание от несовпадения с самим собой уходит, когда он понимает, что он и есть это несовпадение.

Боль без страдания и субъект по ту сторону «я» — в этом смысле, возвращаясь к началу, психоанализ оказывается неожиданно созвучен с некоторыми буддийскими концепциями, не столь представленными в нью-эйдже. Анатта — один из главных пунктов, в котором буддизм расходится с другими индийскими религиями — это не нигилистическое отрицание «я» и не его тотализирующее раздувание до масштабов вселенной. Скорее, это утверждение, что страдающее «я», с которым мы себя идентифицируем — это эффект и продукт мира, и что возможно избавление от прибавочного страдания, если децентрировать «я» и сместиться на позицию пустоты. То есть «пустого» субъекта, о котором — вполне в соответствии с тем, как Лакан говорит об онтологической неопределённости женской сексуации, к которой подводит процесс анализа, — нельзя сказать ни что он существует, ни что его не существует.

Двоица полового различия у Иригарей, о которой я так много думала, в последнее время начинает мне казаться тем, что на самом деле необходимо для удерживания Одного от становления Единым. Это такая Двоица, в которой 1 + 1 невозможно приравнять к новой целостности, которой является 2; 1 + 1 остаётся равным 1. В этом смысле «этика полового различия» у Иригарей и «сексуальных отношений не существует» у Лакана — об одном (об Одном). Половое различие — это то, что заверяет нередуцируемость меня к другому, а другого ко мне, но также — меня ко мне и другого к другому. Я не только не могу быть сведена к другому или его отражению, но и сама не могу отразиться в нём, чтобы получить себя, или отразить его, чтобы дать ему его. Половое различие, как писала Иригарей с самой первой своей книги, подвешивает и прерывает любую спекуля(риза)цию, — или, как писала лаканистка Джоан Копджек, половое различие является эвтаназией чистого разума.

И тогда половое различие — то есть тело, которое не может быть приведено к другому телу или подведено под теоретическое описание тел, — можно рассматривать как имя или место того нерефлексивного источника рефлексивности, того Одного, о котором я писала в прошлом посте как о субъекте бессознательного. Пол как разрез (sexus, sectare) открывает пустое пространство, которое запускает диалектическую машину по производству и переработке языка (и полаганию различных «я» и «не-я» на каждом своём шагу), но само в эту машину включиться не может, оставаясь тем, что детерминирует её. И в этом смысле половое различие — это реальное.

Иригарей пишет о том, что именно женщина (как мать, любовница, жена и другая в целом) — это та, кто обеспечивает мужскую рефлексивность, оставаясь при этом за её пределами (стремление Иригарей всё-таки войти в диалог с мужчиной и произвести удвоение рефлексивности — это то, в чём я с ней, конечно, не согласна, но диагноз как будто верный). С этой точки зрения, можно несколько tongue-in-cheek сказать в духе Ларюэля (а я, конечно, думала о нём, когда писала этот пост), что ещё одно имя для реального полового различия — это Женщина-в-Мужчине. Ну и учитывая, что своей аутентичной позиции в символическом у женщины нет, — тоже тезис самой Иригарей, хотя весь её проект эксплицитно о том, чтобы эту позицию всё же сконструировать, — то Женщина-в-Женщине, а также Женщина-в-Небинарных and whatnot — это не менее легитимные имена.

страх не быть последовательным — в выстраивании отношений с людьми, в соблюдении стиля своих работ, в опоре на принципы и основания в своём мышлении — это на самом деле именно то, что и становится причиной непоследовательности, недотягивания, хромоты. ипохондрия самосознания — это то, что мешает мысли двигаться. разумеется, от неё нельзя просто взять и избавиться — большинство из нас всё ещё невротики (а может быть, сверх-рефлексивность мучает и не только невротика). но хочется научиться самоотдаче — не просто чтобы левая рука не знала, что делает правая, но чтобы одна мысль не знала другую. симона вейль писала, что ни одно доброе дело не стоит делать, пока оно не делается тобой само, без осознания, что ты делаешь доброе дело. я думаю, что настоящие истины — в искусстве, в науке, в любви, в политике, в простой повседневности — невозможны без того, чтобы субъект хотя бы на миг стал для самого себя совершенно непрозрачным. и это не нужно понимать как какой-то иррационализм, наоборот — это освобождение рациональности из плена воображаемого. но в этот момент, конечно, разум смыкается со святостью

Рассуждение на тему альтернативного Laruelle-pilled таймлайна для моих т. н. "исследований". Предположим, если я смогу завершить арку диссертации про сексуальное различие (а мне это даётся с большим трудом, я ужасно устала от этого текста и этих мыслей), и следующий сезон будет про безразличие...

Вот Иригарей ругает фаллоцентричную хом(м)о-сексуальность за то, что в ней постоянно вертится одно и то же с одним и тем же, а женщины и природа это просто моменты негативности и опосредования. И аргумент был, что на самом деле сексуальное различие — это не бинарная оппозиция, а минимальное отклонение, с которым структура совпасть не может. И поэтому (женская) гомосексуальность у меня — в духе, но не в букве диссера, конечно, — выходит на первый план, как иконоборческая фигура и способ выуживания минимального различия из фетишизма гетеронормативных означающих.

Но может, можно сделать следующий шаг и сказать, что на самом деле нет никакого минимального различия? Что различие как таковое это попытка мышления перехватить материю (т. е. свой собственный исток) со спины, и в этом смысле фреймворк полового различия уже с самого начала проделывает то, в чём он впоследствии обвиняет, к примеру, "гендерную теорию"? Что обе теории одинаково идеалистичны?

Что я имею в виду: "гендерная теория" (whatever that means) обвиняется в том, что она во имя эмансипации женского (и квирного заодно) смещает разрыв между полами на разрыв между "полом" и "гендером". С сохранением знаков, то есть якобы сама иерархическая структура сохраняется, просто теперь за негативность и материю для разворачивания духа отвечает не "женщина", а "тело" — с которым можно делать что угодно, которое можно игнорировать, которое молчит, но которое при этом всё так же нам необходимо.

Пусть так, но ведь можно адресовать то же обвинение самой теории полового различия, только уже на уровне материи самой теории, на уровне высказывания. Производство различия в мысли уже является рассечением того, из чего эта мысль исходит, чтобы попытаться им овладеть. Мысль о различии отличает себя от безразличного реального, которым определяются все мысли, чтобы потом вернуться к себе в теоретическом Едином. Единое и Двоица постоянно друг друга полагают и предполагают, теория полового различия полагает различие, чтобы сразу же интегрировать его в себя как в целое, — тут, видимо, прав Гегель на счёт того, что мышление предела уже переносит мысль по ту сторону этого предела. И, может быть, тогда нужно попытаться мыслить, наоборот, с точки зрения тождества, но такого тождества, которое мыслью не является, а порождает её. Сексуальных отношений в этой вселенной тоже не существует (на этом камне я, as a femcel, буду стоять до конца), но не потому что два одиночества различны, а потому что они одиноки, потому что не могут успешно различиться ни с собой, ни с другим. Это та самая Двоица, которая Двоицей не становится, а остаётся 1+1.

В каком-то смысле это может быть просто спором о словах. Сделаем ли мы ставку на минимальное различие, хору и низкий материализм, или же на радикальное форклюзированное Одно — что от этого меняется на практике, если и то, и другое нацелено на свержение авторитарности в теории и в любви? Я ещё не придумала. Но кажется, что проблема с различием может быть в том, что акт различения (каким бы минимальным оно ни было) производит "своё" и "чужое", а со "своим" всё достаточно сомнительно — с какого перепугу оно своё, да и чьё своё-то, собственно? А бессознательное где? У Иригарей это решается за счёт четверичной диалектики, где каждое "своё" рефлектируется со "своим другим" (с богом/идеалом своего пола), прежде чем суметь удержать интервал различия с "другим другим". Но эта модель, хотя её можно вертеть так и сяк, всё-таки потенциально онто-гомофобна — в том смысле, что один тип не-отношений тут оказывается just a phase, приуготовлением к другим, более настоящим не-отношениям. Модель, в которой имеется просто Одно и ещё Одно, но ни одно из них не дано ни самому себе (и именно в этом смысле не-целое), ни другому, кажется более демократичной. И при этом не ограничивающей процесс конструирования, просто без претензий на построение закрытой системы.