В каком-то смысле это может быть просто спором о словах. Сделаем ли мы ставку на минимальное различие, хору и низкий материализм, или же на радикальное форклюзированное Одно — что от этого меняется на практике, если и то, и другое нацелено на свержение авторитарности в теории и в любви? Я ещё не придумала. Но кажется, что проблема с различием может быть в том, что акт различения (каким бы минимальным оно ни было) производит "своё" и "чужое", а со "своим" всё достаточно сомнительно — с какого перепугу оно своё, да и чьё своё-то, собственно? А бессознательное где? У Иригарей это решается за счёт четверичной диалектики, где каждое "своё" рефлектируется со "своим другим" (с богом/идеалом своего пола), прежде чем суметь удержать интервал различия с "другим другим". Но эта модель, хотя её можно вертеть так и сяк, всё-таки потенциально онто-гомофобна — в том смысле, что один тип не-отношений тут оказывается just a phase, приуготовлением к другим, более настоящим не-отношениям. Модель, в которой имеется просто Одно и ещё Одно, но ни одно из них не дано ни самому себе (и именно в этом смысле не-целое), ни другому, кажется более демократичной. И при этом не ограничивающей процесс конструирования, просто без претензий на построение закрытой системы.

Никто,
никто не помнил, когда
неладное заподозрилось.
Может быть, это были письма
забившие почтовый ящик
и валящиеся на плитку в подъезде.
Дверь вскрыли.
Навстречу выбежал похудевший кот,
дохнуло чёрной пылью.
Квартира была пуста и давно,
только письма повсюду.
Мы запомнили это и
то как у кого-то щека
была мокрой от слёз.
А может быть это
все вспомнили тебя
и этот кадр врезался
в пустой интерьер
тёмным знаком вины и вопроса.

невозможно встретиться с собственным бессознательным усилием сознания. в этом самая банальная, но и самая сложная истина психоанализа, из-за которой его можно считать анти-философией. можно подумать о своём бессознательном. можно прочитать всё, что написано о бессознательном и написать ещё столько же — но от этого ни на шаг не приблизиться к реальному, на которое указывает это слово

и дело совсем не в мистике (может быть, разве что в какой-то особенной, радикально обыденной мистике), и даже не в том, что для бессознательного нужны двое. парадокс бессознательного — мысли, которую нельзя подумать — можно было бы распространить и на другие случаи. нельзя сознательным актом полюбить, раскаяться или простить, нельзя увидеть в другом другого, написать стихотворение или доказать теорему. обо всём этом можно подумать в самых мельчайших деталях, но нельзя подумать это. оно делается само. и всё-таки оно случается в том же самом пространстве, в котором до этого существовали мысли о нём, оно состоит из того же материала, оно делается тем же мной. внутри меня нет никого другого — или я и есть этот другой, целиком и полностью. никакой игры двойников, никакой тени

думает о любви то же "я", которое влюбляется, но то "я", которое думает о любви, не может влюбиться. субъект бессознательного — это тот же самый субъект, который пытается разобраться в психоанализе, но тот, кто пытается разобраться в психоанализе, не является субъектом бессознательного. реальное моих мыслей — это я. но я никогда не встречаюсь со своим реальным. разве что во сне, или когда я понимаю, что люблю, или когда всё вдруг сходится в доказательстве...

в этом смысле психоанализ — это материализм. потому что он обнаруживает материю даже в самой мысли, в аффекте, в сознании. и вместо того, чтобы эту материю перехватить, подвесить теоретическим усилием, обезвредить в диалектическом переворачивании, переопределить актом воли, он позволяет помыслить ещё один, дополнительный путь — мышление вместе с этой психической материей, которой ты всегда являлся, в ней, вдоль неё, ею. можно не думать о любви — можно думать любовь; можно не думать о бессознательном — можно думать бессознательное. на самом деле, мы все и так этим постоянно занимаемся; поэтому — обыденная мистика. нужно только позволить себе делать то, что ты и так делаешь, думать то, что и так думаешь. всего лишь! невозможная задача

и возвращаясь к теме полового различия... почему-то до сих пор скандализирующее некоторых читателей описание половых губ в "поле, не являющимся одним" у иригарей — оно тоже, на самом деле, о таком способе мысли, который не нуждается во внешнем опосредовании для того, чтобы функционировать. мужчине, говорит иригарей, даже когда он мастурбирует, нужна для этого рука, а женщина и без этого непрерывно касается сама себя, находится в самой себе (женщины и машины заводят себя сами, скажет сэди плант). это странное не-отношение с самой собой пугает мужчин своим кажущимся безмыслием, или нарциссизмом, или животностью. но именно эта нерефлексивная аутоаффектация, не знающая собственных пределов, только и даёт возможность для свободной мысли и для встречи с другим — потому что другой оказывается мной... а тем, кого это пугает, можно только напомнить, что каждый может вписать себя на женской стороне формул сексуации, — или что, как мы уже установили в одном из предыдущих постов, реальное каждого субъекта — это женщина-в-женщине...

Думаю о смерти так много, хотя почти не сталкивалась с ней лично.
Помню невесомое тело кота Мухи в предбаннике клиники,
стыд, когда умерла прабабушка, а я не пришла,
потому что увидеться с другими родственниками казалось равнозначным самоубийству.
Ну и про самоубийство тоже помню, неслучившееся, но близкое.
Холодный ветерок на ногах, узкий подоконник.
С прабабушкой мы мало общались.

Поэтому я думаю про смерть как про расставание.
Обычно говорят наоборот, и это звучит смешно и кощунственно,
но у меня по-другому не получается.
Все те, чьей смерти я боюсь, а это немало
могут просто меня в какой-то момент бросить
с концами и без предупреждения.
Наверное, это привилегия, так думать,
и я знаю, что лишусь её рано или поздно.

Но пока хочется быть хорошей, чтобы меня продолжали любить,
однако не слишком навязываться:
требование любви приводит к усталости
а усталость к охлаждению. Со мной так уже поступали.
Боюсь рыть себе могилу
своим страхом перед могилой любимых.
Смерть притягивает смерть.

А вот эти руины многоэтажек

в древних демократических афинах, как известно, была процедура изгнания самых влиятельных и амбициозных граждан — остракизм. когда ты начинаешь излучать достаточно хюбриса, тебя на время высылают, чтобы не рисковать возникновением тирании во главе с твоей персоной. через 10 лет, впрочем, ты можешь вернуться — подрастеряв влияние и актуальность и уже не представляя опасности для демократии

в политике такое практиковать давно перестали, а вот в философии (особенно континентальной) до сих пор... можно, конечно, говорить о меняющейся моде на концепты или авторов, но ещё более заметна мода против. против платона, против гегеля, против делёза, против метафизики, против диалектики, против антропоцентризма, против когито, против единого, против множественности, против политики идентичности... у каждого нового "поворота" прежде всего есть то, против чего он поворачивается

но когда потенциально тираническая партия (например) реализма и природы достаточно побыла в изгнании, её можно и вернуть. тем более, что за время её отсутствия на позициях власти стала задерживаться противоположная партия — партия конструктивизма и культуры. и вот бывший изгнанник возвращается в город как освободитель и борец с гегемоном: новый материализм и забытый шеллинг заключают коалицию и вместе обрушиваются на джудит батлер...

может быть, так и должна выглядеть подлинная демократия мысли? может, философия сохранила ротацию власти и защиту от тирании даже тогда, когда политика о них накрепко забыла? но у демократической ротации власти в афинах было неизменное недемократичное основание: рабы, метеки и женщины были более-менее одинаково бесправны и при солоне, и при клисфене, и тем не менее от их труда в доме и за его пределами зависела вся экономика. есть ли такое основание у философской демократии? в духе ларюэля можно сказать, что таким основанием является обыденный человек, остающийся за скобками всех антропологий. может быть, уничтожение политических партий, о котором писала симона вейль, (не)возможно в мышлении так же, как и в политике — через обращение к той материи, которая определяет сменяющие друг друга формы, оставаясь к ним в конечном счёте безразличной. не спрашивайте меня, как это должно выглядеть — a girl can dream...

мне не нравятся пульсирующая материя, сети актантов, горизонтальные множественности и микрополитики заботы. мне кажется, это live laugh love от мира теории. много звучащих радикально и новаторски слов для выражения мировоззрения, которое мало чем отличается от нашего стандартного "нового духа капитализма", в котором всё связано со всем, всё гибко, всё текуче, а начинать надо с себя. к тому же, нацеленность на другое, странное и нечеловеческое довольно подозрительным образом сочетается с требованием этичности в очень конкретно-знакомом значении "надо не говорить слёры и сортировать мусор". с инаковостью здесь происходит что-то странное — она становится инструментом для некоторой самости, с помощью которого эта самость пытается забыться (хороший субъект, уважающий пульсирующую материю вещей, в этом подобен "хорошему русскому")

НО те, кто себя вот этому всему обычно противопоставляют, — то есть, будем называть вещи своими именами, "мальчики" современной философии, которые сурово ставят на место "девочек" современной философии, — мне нравятся ещё меньше. вот эти все диалектики и метафизики, реабилитирующие абсолют, непреклонные к политике малых дел, камня на камне от политики идентичности не оставляющие, — это старые добрые белые гетеросексуальные мужчины, которые порождают из своего ума и книжек других таких же умников потрясающей сложности и глубины умозаключения, объясняющие вообще всё, — и при этом не видят дальше собственного эмпирического носа и не слышат никого, кроме таких же мужчин. их позиция вызывает жалость и сочувствие пополам с насмешкой. да-да, дедуль, это диалектика. существуют также истины. мелкобуржуазное сопротивление всегда уже кооптировано капиталом. ты очень умный и нашёл главное противоречие. феминистки ничего не понимают. путин и деколониальность — это одно и то же. ещё одна книга об этом обязательно поможет мировой революции/республике/империи

я сейчас пишу с позиции фракийской служанки, которая хохочет над свалившимся в колодец мудрецом фалесом, но чувствую фрустрацию и стыд, потому что всё это и про меня тоже. философа вообще никто не спрашивает — тем более никто не спрашивает меня, которая на это слово может претендовать разве что по приколу и в соответствии со стратегией маскарада. пока одни призывают солидаризироваться с электростанциями, а другие мыслят абсолют, совершенно обычные люди бомбят, расстреливают и морят голодом других совершенно обычных людей, как с переменным успехом и было всегда. и если о каких-то смертях и их причинах философ успевает подумать, пока галлюцинируя вместе со своей вылетающей в сумерках совой запоздало решает судьбу бытия (думая, что может её предвосхитить и перехватить в источнике), то большинство вообще не достигают нашего сознания

что с этим делать? я не знаю. могу сказать только, что сортировать мусор и не говорить слёры — это отлично, и что думать о противоречиях и истинах тоже иногда круто. ни то, ни другое нас, правда, не спасёт, но кто сказал, что такая вещь как спасение вообще существует, и тем более — что она может прийти со стороны философии. что тут можно сказать. можно быть добрее к своим ближним и дальним и не строить из себя чёрт знает что. можно сходить в клуб или в церковь. как говорили великие: Good morning everyone. The grief is immense but so is the joy. We are all fragile as fuck. Swag city

Одна или целая стая,
по звуку не скажешь,
по цвету не различишь в вечереющем горизонте.

Но когда год обходит вещи по кругу
так и так охватывает удивление:
почему именно мы, именно это место,
вот из этой самой кровати — те же птичьи фигуры.

Что дальше — не разглядеть,
не до того.
Шелест листьев в сумерках и достаточно.
Нужно уметь держаться.

Нужно уметь учиться несчастью,
засыпать не обнимая себя за плечи,
читать их стихи про других и не представлять что тебе.

я написала свою первую серьёзную статью о мимесисе у иригарей и о том, что он не останавливается на пародировании, а имеет производительную функцию (вот тут немного ещё мыслей на эту тему, а сама статья выйдет... когда-нибудь). а сейчас вот увидела, что натали контрапойнтс винн тоже уже подумала близкие вещи во время кислотного трипа...

можно наугад добавить, что realness и красота вообще — это функция разрыва между вещью и идеалом, который она отбрасывает, а не свойство того или другого. и репрессивными красота и реальность становятся, когда идеал задним числом присваивает их себе ("фашизм" нормативного гендера), тогда как в действительности он, наоборот, является тенью избыточности вещей, эффектом их несовпадения с собой. эрот диотимы ищет объект маленькое а...

настроение сегодня платонически-делезианское. и тот факт, что я снова подумала о чём-то, о чём уже подумала моя ролевая модель натали, только свидетельствует в пользу объективности того калейдоскопа теней, который отбрасывают наши головы 🌒🌕🌘

ACAB, дорогие подпищики!

в связи с этой круглой датой я решила переименовать канал. (кто-то после этого наверняка отпишется и круглая дата исчезнет, но что поделать.) когда-то много лет назад я назвала непритязательным словом "книжка" страничку, где мои родственники и близкие друзья могли бы читать мои подростковые стихи, но и платформа, и цели, и аудитория с тех пор сильно поменялись

новое название это перефразированная цитата из книги мэри дейли beyond god the father. к мэри дейли у меня отношение противоречивое, но фраза и стоящий за ней пафос мне очень нравятся, потому что первое правило бойцовского клуба — это, как известно, have fun and be yourself:)

по некоторым последним постам может показаться, что я вообще против рефлексии и, значит, философии. это так это не совсем так — скорее, я чувствую бесконечную фрустрацию, которую, как кажется, невозможно не чувствовать при достаточной честности с собой. нерефлексивная мысль и аутоаффектация это круто — но говоря о них, мы всё равно вынуждены занимать фаллическую позицию философа. нельзя заявить, что мы просто все должны занять женскую сексуацию; нет никакого другого языка, кроме того, что есть. и об этом никто так хорошо не сказал, как адорно: философствовать не стыдно только с точки зрения избавления, но занять эту точку зрения невозможно, потому что философия всегда уже определена, а определяет наличная материя. стремление мысли к разомкнутости, попытка идентифицироваться с собственным бессознательным — это, наверное, просто вторая невозможная стратегия рядом с фаллическим стремлением к необусловленности. избавления не будет, но, пожалуй, скольжение между этими двумя невозможностями — это уже кое-что

сны в которых я люблю кого-то
кого нет наяву
а они тоже любят меня
что становится ясно перед самым пробуждением
и остаётся в подвешенном сердце после
так что хочется сжаться в клубочек под одеялом
то ли от боли то ли от невыразимого счастья

глаза в которые так хочется смотреть
что после никак не получается вспомнить их цвет
потом со жгучим стыдом листаешь фотографии
как же ты так мол до сих пор не запомнила
и как назло ни на одной фотографии не разобрать

белые облака что как дым стремительно
бегут по ночному небу
грозные словно окончание сна или страшный суд

мы все видели
и всё знаем
и только делаем вид что всё по-прежнему
потому что боимся взглянуть в эти глаза
сами не поднятые на нас

достать руку из-под одеяла в темноте и вытянуть
держать ладонь открытой сколько хватит сердцебиения

вспомнила вдруг об одном своём старом стихотворении

* * *

«У вас нет позитивной программы». — Разве?
Я знаю, чего я хочу —
в самой глубине, на самом деле:
свернуться клубком под боком у
тёплого и любимого существа,
дремать, отдаляясь и приближаясь
к оранжевому сиянию
новогодней гирлянды сквозь веки,
и в какой-то момент
незаметно угаснуть,
пропасть и больше не просыпаться.

Это моя программа.
Она радикальна:
очень трудно представить путь до неё
от очередного пробуждения
в термоядерной яме
под чёрной воронкой
капиталистического реализма,
пожирания плоти,
учительских зарплат в  пятнадцать тысяч,
самозабвенного насилия,
безжалостного существования.
Но так со всеми утопиями.

конечно, я немного провоцирую, потому что у нас долгожданная полемика с левым консерватором — это стихотворение родом из чёрной меланхолии, в которой я находилась несколько лет назад. сейчас мне нравится другая чернота — чернота ларюэлевского одного, например (более чем аутичного, кстати — как пишет моя любимая философиня из твиттера anna kw, нужно просто изобрести такую теорию подковы, в которой аутизм и истерия окажутся одной точкой)

позитивной программы у меня, действительно, до сих пор нет. точнее, я не верю в способность философии эту позитивную программу выработать, но верю (i want to believe) в «реальное движение»: политическое, научное, любовное, художественное (недели неалена небадью и на нашем канале??). обвинения, которые левый консерватор достаточно справедливо принимает на свой счёт, относились, думаю, в первую очередь как раз к бадью, жижеку и прочим подобным фигурам, а мы с левым консерватором и левым диалектиком там уже за компанию. к Антону я вообще с большим уважением и солидарностью отношусь — не в последнюю очередь потому что он, кажется, не предлагает строить хорошую империю и переоценивать наследие колониализма

что же касается главного врага, то им безусловно является не нигилизм (к которому я себя совсем не отношу), а философия. но на нашем канале врагов не преодолевают и не уничтожают, ими соблазняются, чтобы в конечном счёте соблазнить их

про исследования абсолюта написала, а вот вам ещё, раз уж пошло такое дело, каналы про философию, её врагов, двойников и чужаков, которые я читаю:

— заводной карнап, его спиноффы (1, 1) и roguelike theory

— игрушки для кошки моей подружки Кати Вахрамеевой, размышления феноменального кота Екатерины Захаркив и шхуна Ганжа

— революция в грёзах и киберготика метароссии: мы можем немного ускориться? а может быть лучше замедлиться?

— Виктор Аронович про судью Шребера и индастриал, а лаканисты про своё (вот, вот, вот, вот и вот)

— социальные исследования sans merde; исследования войны avec Nancy; исследования религии и насилия Алексея Зыгмонта; исследования Беньямина на рынке дейтинга Игоря Чубарова

— теология: тёмная, либертарная, твоя

солидарность возможна не потому что мы похожи и можем друг друга понять, преодолеть границы между собой и другим при помощи воображаемой эмпатии или символического опосредования. пытаясь таким образом понять другого, мы исходим из того, что понимаем хотя бы себя, но это провальное дело, потому что себя-то мы как раз и не можем понять — в смысле рефлексивного овладения собой...

поэтому если какая-то солидарность и возможна, то та, которая в качестве основания имеет одно и то же слепое пятно, которое есть (если к нему вообще применимо это слово) и в нас, и в других, и вообще в каждой точке. слепое не потому, что ускользающее или недоступное, но потому что именно оно-то и смотрит... бог не видит меня тем же самым слепым глазом, которым я не вижу его. я прекрасно знаю то, чего я не могу понять, и я знаю, что ты тоже это знаешь. одиночество:общее, как говорит хорхе алеман. наша-чужая анархия единиц, которые не являются ни целым, ни множеством, — и даже двоицей они являются только в том смысле, в котором их сложение никогда не происходит

Философ на суде поэта (2): Эмили Дикинсон на шаг впереди

Так как с поэзией я редко нахожу общий язык, каждый случай, когда встреча все-таки случается, побуждает думать, что дело не только в стихах. Билингва карманного формата, изданная «Симпозиумом» в 1997 году, долгое время пребывала в удаленной части библиотеки, поэтому я на какое-то время забыл о книге. Но пара мелочей – навязчивое воспоминание об одном тексте Дикинсон, которое всплыло этой осенью, и постоянно звучащая в голове песня любимой группы, – привели к тому, что черная книжечка теперь под рукой. Как полагается настоящей поэзии, она играет роль камня в ботинке, который натирает, но источник зуда не обнаруживается. По ходу чтения возникла пара фантазий о диалоге Дикинсон с философами, где она ждет – поспеют ли они за ней.

Боль. Мне до сих пор ни разу не попадалась у философов адекватная попытка придать понятийный вес опыту мигрени. Сколько умов в нее погружены, но на выходе – опустошение или набор клише из клинических описаний. Краткий, но емкий образ встретился однажды у Людвига Больцмана: «тяга к философствованию – будто тошнота при мигрени: хочется извергнуть то, чего нет». Здесь хорошо поймано, что средоточие этого опыта – дыра: попытка локализовать боль при мигрени – обманка, палец попадает не в точку боли, а куда-то проваливает. В одном стихотворении Дикинсон, где прямо мигрень не упоминается, описывается нечто подобное, но к этому добавляется физиологически точное понимание темпорального парадокса боли: у нее нет прошлого, она избегает памяти, но при этом ей доступен опыт будущего. Такое будущее – парадокс ожидания без ожидания: воспоминание о боли пустое, но именно эта пустота и страшит своей неизбежностью.

Pain has an element of blank; // It cannot recollect // When it began, or if there were // A day when it was not.
It has no future but itself, // Its infinite realms contain // Its Past, enlightened to perceive //New periods of pain.
Боль – это как беспамятство, // Почти как забытье – //Не помнит дня, когда пришла, // Что было до неё.
Вселенная себе сама: // Прошедшего ей нет, // А есть лишь будущее – // Боль, что ей вослед грядет. (Пер. С. Степанова)

Голос/звук. Стихотворение Дикинсон о мозге (и вообще серия её текстов о мышлении), вероятно, вдохновляли многих – от Бергсона до Делёза. Но кроме опыта мысли здесь есть и иной мотив: финальная строка стиха разом подводит черту под работами Агамбена о голосе-как-жесте (или вернее это росчерк пера, который задает контур этим трудам). Речь идет о поиске голоса, который был бы свободен от наростов смыслов. Хороший иллюстрацией здесь будет жест Чаплина в финале “Modern Times”, значение которого я недавно пытался прояснить. Какой может быть песнь мысли, которая рождает звук, свободный от значений, заигрывающий со слогами и вместе с тем удерживающий тонкое различие между божественным и мышлением?

The brain is wider than the Sky, // For, put them side by side, // The one the other will contain // With ease, and you beside.
The brain is deeper than the sea, // For, hold them, blue to blue, //The one the other will absorb, // As sponges, buckets do.
The brain is just the weight of God, // For, lift them, pound to pound, // And they will differ, if they do, // As Syllable from Sound.