я раньше была уверена, что нет ничего более верного, чем 11 тезис о фейербахе — «философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его». может быть, это и правда так. проблему я сейчас вижу в том, как философы (и я в их числе) любят думать, что вторая часть этого тезиса тоже относится к ним, и пытаются придумать, каким образом статья о войне в peer-reviewed журнале может буквально способствовать прекращению войны. отсюда ведь есть два варианта развития событий: либо мания величия, либо (что чаще) отчаяние и меланхолия: я должна изменить мир своим интеллектуальным усилием, но у меня никак не получается. сколько бы я не думала и не писала об ужасах современности и/или бытия, как беспощадно бы не вскрывала их подноготную, какие бы изящные концептуальные конструкции не выстраивала, ужасов почему-то меньше не становится. конечно, не становится, потому что философия это (по большей части) не симпатическая магия! но ведь нас призвали менять мир... как же быть

а так, что если дело состоит в том, чтобы изменить мир, то это, очевидно, уже не дело философа (что было продемонстрировано в истории марксизма), даже если философ и не-философ сосуществуют в теле одного человека. думаю, последнее, что можно вынести из 11 тезиса — это призыв менять мир философией. так что меланхолия философа — это следствие невозможно огромного куска пирога, который он отчаянно пытается проглотить. думаю, нам всем пойдёт на пользу, если мы оставим философии объяснение и созерцание (θεωρία), а действовать будем иначе. ведь даже в рамках эмпирической деятельности по профессии «философ» можно действовать иначе: соорганизовываться с людьми, которых видишь в стенах академии, кормить и направлять души друг друга, использовать имеющиеся ресурсы для того, чтобы жизнь становилась более живой. и теория вполне может этому помогать — даже если эта помощь заключается в том, чтобы просто быть точкой соприкосновения и источником движения для большого количества уникальных судеб, каждая из которых вполне может заниматься и практикой

пол и сексуальность, мне кажется, до сих пор остаются главной политической проблемой и потенциальным слабым звеном в мировой цепи угнетения. это связано с тем, как секс рассекает лагеря, государственные границы и стабильные коллективные идентичности. нельзя сказать, что женщины палестины и женщины израиля (или, скажем, квиры украины и квиры россии) являются монолитным классом, который одинаково угнетён по обе стороны от границы. очевидно, что одни получают выгоду от насилия над другими. и всё-таки это разделение присутствует внутри каждой из сторон, внутри каждого класса, оно пересекает и рассекает каждую тотальность (поэтому очень важно подрывать фемо- и гомонационализм, который пытается сделать вид, что женщины и квиры находятся только по одну сторону государственной границы, или что они не страдают, когда вы бомбите их дома ради их спасения). преломляясь всюду по-своему, эта линия рассечения в каком-то смысле остаётся одной и той же. и это одно и то же, имеющее непосредственное отношение к реальному наших физических тел, рождения, любви и смерти, чувства и повседневного труда, является, на мой взгляд, той точкой опоры, усилие в которой может перевернуть (и переворачивает) землю

Мишель Фуко. Тело.

Тело. Непостижимое, одновременно проницаемое и непроницаемое, открытое и закрытое: утопичное. Оно совсем на виду: мне хорошо известно, что значит быть разглядываемым кем-то другим с головы до ног, быть пойманным исподтишка, ощущать, как за мной наблюдают из-за плеча, заставая меня врасплох, когда я этого не жду. В конце концов мне знакома нагота. Однако, оставаясь столь видимым, тело находится где-то вдалеке, отмеченное невидимостью, от которой я никогда не смогу избавиться. Затылок, я могу потрогать его пальцами, да, прямо вот здесь, но увидеть — никогда. Я могу ощутить спину, растянувшись на матрасе, но я смогу настигнуть её лишь хитростью: в зеркале. Не менее удивительно и моё плечо, чьи движения и положения хорошо мне знакомы. Тем не менее, я не могу увидеть его, не приняв странную позу, будто устрашаясь. Тело будто фантом, который появляется только в виде зеркального миража, и даже там — лишь частично. Я правда нуждаюсь в джинах и феях, смерти и душе, чтобы быть одновременно видимым и невидимым? Это тело, оно воздушно и прозрачно, почти невесомо. Что-угодно более вещно, чем моё тело, ведь оно бегает, двигается, живет и желает, без сопротивления проникаясь любимыми моими намерениями. Так будет продолжаться покуда я не заболею, мой живот не станет впалым, а лёгкие и горло не забьются паклей, покуда на моих зубах не появятся трещины. В этот момент я утрачу мою легкость и невесомость, стану вещью, фантастической архитектурой, превратившейся в руины.

после разговора с м. снова думаю об этом. не верю философам, которые критикуют миноритарность с позиции универсализма и разума — в том числе потому что их разум нередко вдруг начинает пасовать перед необходимостью вынести суждение, кто на самом деле угнетён. действительно, ультраконсерваторы в сша искренне верят, что их угнетает заговор демократов в правительстве и школах, а российские политики используют антиколониальную риторику для оправдания войны с украиной. это проблема. непонятно только, почему вывод из этого — это простое указание на схожесть их дискурса с дискурсом "меньшинств" и скептицизм по отношению к реальному положению дел. разве не задача разума — разобраться, как дела обстоят на самом деле? развести руками и сказать, что мы просто воздерживаемся от выводов, когда кто-то апеллирует к угнетению, или что мы отвергаем эти апелляции tout court на основании "дискурс-анализа" — это, по-моему, достаточно ленивое решение, в котором больше желания не замараться погружением в детали и сохранить позу нейтральности, чем реального универсализма

моё пока что главное в жизни открытие заключается в том, что нет никакой «той стороны»: у моих учителей нет знания, прямо-таки качественно превосходящего моё; у членов моей церкви не было «крещения святым духом», по поводу отсутствия которого у себя я так переживала в юности (а если даже и было, то суть дела не в нём); у людей, с которыми я строю отношения и пытаюсь понять, чего они от меня хотят, не больше представления об этом и уверенности в этом, чем могло бы быть у меня самой по поводу своих собственных желаний (то есть, если быть честной, не очень много). горы это горы, реки это реки. мир непроницаем, но и я сама как часть этого мира в той же степени непроницаема — не только для этого мира, но и для самой себя. а раз никто и ничто не может дотянуться до «той стороны» другого или самого себя, непроницаемая чернота оказывается повсюду, и потому не так уж отличается от ясного и прозрачного воздуха

душа и тело

Исцеление - это требование [как артикулированное в адрес Другого послание], за которым стоит голос [как объект а, то есть субстанция говорящего бытия/наслаждения по ту сторону отношений с Другим желания/закона/смысла/языка] страдающего, страдающего душой и телом [душа здесь рассматривается Лаканом как субстанциональное/бытийствующее измерение говорящего существа, неразрывно связанное с телом]. Удивительно то, что он-таки получает ответ и что испокон веку медицина попадала в точку, находя именно то слово, которое было нужно [удивление Лакана связано 1) с тем, что медицина не имеет дело с душой, изолируя тело как биологический механизм, отрывая тело человека от его говорящего одушевлённого бытия; 2) в итоге медицина таки попадает в точку поскольку отвечает именно словом].
Как это было возможно до обнаружения бессознательного? Чтобы делать свою работу, практика в просвещении не нуждается – вот вывод, который отсюда напрашивается [любая практика может оказаться состоятельной при обращении к бессознательному, то есть к душе и телу говорящего существа посредством слова].

Лакан Ж. Телевидение (1973)

все люди сложные и противоречивые. можно сказать о расколотом субъекте, можно это сформулировать иначе, но так или иначе, каждая жизнь — это больше, чем сумма своих предпосылок и условий, она в них не вписывается, а когда сами предпосылки и условия состоят из таких же ни во что не вписывающихся, очевидно, без конфликтов, травм и невыносимостей не обойтись. всё это очень важно и интересно, и фундаментально непреодолимо. проблема в том, что конфликты и травмы между особенными людьми не только выражаются в форме повторения в их собственных жизнях, но, что страшнее, стереотипно повторяются в разных жизнях. например, часто мужчины свои фрустрации и боль выражают в том, что насилуют женщин. скорее всего, иногда за этими действиями стоит травма и невыносимость того или иного свойства, и каждый насильник решает совершить насилие по какой-то своей причине и в индивидуальном порядке, — но мы понимаем, что эти индивидуальные решения чем-то направляются, чем-то обуславливаются. мужчинам и женщинам больно и плохо по тысяче разных причин, но насилие имеет весьма определённую направленность. и вот в этой стереотипизации личных историй я вижу сцепление политики и души. я думаю, нам надо стремиться к такому обществу, где травмы, драмы, боль, конфликты и симптомы станут действительно сингулярными, необусловленными этой дурацкой штукой, которая называется власть. это моя политическая утопия — уникальный симптом в каждый дом

Правила борьбы с опасностью, создаваемой объектами животного мира на аэродромах гражданской авиации

авиадиспетчеры
пожаловались на обязанность
следить за птицами

как утверждают
слежка за птицами противоречит требованиям других
действующих авиаправил

в них дается
исчерпывающий перечень
задач обслуживания воздушного движения
и наблюдение за птицами в него не входит

в случае когда диспетчер не увидел птицу

любое столкновение судна с птицей
будет квалифицироваться как ошибка
ко всей ответственности за
последствия столкновения

в случае когда диспетчер не увидел птицу

или птицы не было на момент разрешения взлета
но птица взлетела
перед самолетом
во время его разбега по взлетной полосе

секунда

стоять и чувствовать как эта вот секунда
в самой себе прощается с другими
и атомы простого кислорода
как рифы разбиваются о нас

на небо унося с собой случайно
что было сказано вчерашней ночью
и сколько ангелов присело на матрас

в огромных sneakers как у ника кейва
но шутка над трагедией встаёт
и чья-то жизнь в ладони чьей-то тает
(уже октябрь, скоро будет снег)

моя любовь выходит покурить
и видит в темноте другого мира
другие звёзды и предельно тихо
как бы издалека но насовсем
секунда отзывается секунде

я знаю что умру не от болезни
и может быть я вовсе не умру
но всё это уже совсем не важно