мы проектируем утопии — и строим концлагеря, провозглашаем всеобщее равенство — и устраиваем апартеид; но может ли это быть настолько трагически неожиданным, если в самом сердце каждого нашего грандиозного проекта лежит это «мы», гордое и очевидное «люди» — такое очевидное и привычное, что мы даже не задумываемся, как в действительности это «мы» вырастает из противопоставления своих тел другим телам, из грубой, племенной, кровной солидарности носителей одного кода ДНК против всех остальных — из того же источника, откуда рождаются расизм, сексизм и все прочие противопоставления «своих» и «чужих», так тревожащие и возмущающие нас?

*

мне кажется, что все определения понятия «культура» настолько невразумительные или сомнительные, что единственное вменяемое его содержание, лежащее в основании остальных, — это «то, что мы считаем только нашим», то есть человеческим, отличающим некую «нашу» общность (вид или народ, к примеру) от «всех остальных». при этом ясно, что представления о том, что на самом деле «наше», меняются от человека к человеку и от времени ко времени — отсюда и вариативность понятия. вообще же культурой в таком случае могут обладать не только люди вообще или население конкретной территории в конкретную эпоху, но также муравьи, собаки, дубы, все млекопитающие как целая общность или даже звёзды — при условии возможности представить у них какой-то механизм различения между подобным и не-подобным себе, который и должен лежать в основе любой культуры. этот механизм совсем не обязательно должен быть сознательным. впрочем, само понятие сознания, как мне кажется и как я писала раньше, тоже имеет намного больше общего с подобием и различием, чем с каким-то сущностным внутренним содержанием.

*

или можно сформулировать так: мы считаем, что особенность человека в том, что это животное, которое не считает себя животным, которое противопоставляет себя остальным, конструируя в себе природу, культуру и разлом между ними (агамбен), но с чего мы вообще взяли, что то же самое не происходит и в иных видах? что это свойство именно человека?

потому что они нам не сказали, да. ну так варварские народы тоже варварскими были до тех пор, пока цивилизованные мы не смогли с ними поговорить.

принято считать, что древние были более подвержены наивному высокомерию, чем их более взвешенные и скептические потомки. но если говорить об определении человека, то лично мне «двуногое без перьев» кажется намного более адекватным и по-хорошему скромным, чем нововременные попытки определить человека через какие-то принципиальные свойства, якобы отсутствующие у всех остальных животных: язык, сознание, чувства, труд, творчество, бессознательное... к счастью, наука постепенно расшатывает представление об этих свойствах как принадлежащих исключительно людям, и возможно мы рано или поздно угомонимся и заговорим о себе не как о несравненных царях и покорителях природы, а как о двуногих без перьев (и с плоскими ногтями).

когда рождаешься и живёшь в мире, где отовсюду звучит рефреном: «старайся, и у тебя получится», — невероятно отрезвляющим и одновременно травматичным оказывается осознание, что, сколько бы ты не старалась, многих вещей, вполне доступных другим людям, лично у тебя не будет никогда. это осознание может не случиться там, где речь идёт о деньгах, об уровне жизни, о талантах и достижениях — в конце концов, про все эти вещи нам и говорят: «старайся, и у тебя получится», — хотя получится, конечно, у меньшинства, а большинство всю жизнь проведёт в пустых надеждах, всё-таки эти надежды прочно вплетены в идеологическую ткань мира, и можно бесконечно терпеть неудачи и оставаться позади, но так и не осознать фундаментальную несправедливость.

однако есть ситуации, где надежда не работает. я знаю, что сколько бы я ни старалась, я никогда не смогу достичь вещей, которые многим вокруг меня даются сравнительно просто: у меня никогда не будет обыкновенной и всеми признанной семьи, у меня никогда не будет своего ребёнка, я никогда не смогу совершенно без страха говорить о своих отношениях, о своём детстве и юности, о своём теле, я никогда не смогу быть открытой и непосредственной в той же мере, как люди вокруг меня.

я никогда не стану вполне «нормальной». в сегодняшнем мире есть достаточно много людей, которые — по разным причинам — никогда, не смотря ни на какие усилия, не смогут почувствовать себя вполне «нормальными», признанными, принятыми. это очень болезненно — осознать эту непреодолимую несправедливость. но мало что, наверное, может с той же силой зарядить критичностью, протестом и волей к переменам, как это осознание.

про биологизаторство

биологизаторство по поводу человеческого поведения — это частный случай сциентизма, а главная проблема сциентизма, по-моему, это игнорирование того факта, что любая наука строится на тех или иных ненаучных метафизических допущениях и ценностных пресуппозициях, — короче говоря, сциентизм некритичен и слеп в отношении оснований науки.

существует множество исследований нейробиологических различий между мужчинами и женщинами. они очень радуют сексистов, и сексисты радостно восклицают: вот, посмотрите, мужчины и женщины действительно разные! у мужчин (например) больше связей между нейронами одного полушария, а у женщин — между разными полушариями! поэтому-то мужчины, наверное, такие вот сконцентрированные и аналитические, а женщины многозадачные... (не знаю, какие там выводы из этого можно сделать)

но проблема таких исследований — и особенно таких выводов — в том, что в отсутствии осознания собственных предпосылок они превращаются в замкнутый круг. мы ищем различия между мужчинами и женщинами, потому что мы уже заранее знаем об этих различиях. чтобы в принципе сформулировать гипотезу о разнице в нейронных связях как причине различия между двумя категориями людей, нужно уже строго разделять людей на эти две категории и заранее знать о том, что мужчины якобы аналитические, а женщины — многозадачные. а это разделение происходит из обыденного опыта, здравого смысла, стереотипов и чего угодно ещё, кроме рационального исследования — и критикуется этим самым рациональным исследованием — например, в области социальных наук.

прежде чем обратиться к эмпирическому исследованию предмета, учёный сначала должен сконструировать этот предмет. это не значит, что научной истины не существует — это значит, что она всегда принципиально неполна, и что об одном и том же явлении могут существовать разные теории, отличающиеся в своих предпосылках, но работающие (до определенного предела). одно исследование показало, что у мужчин больше нейронных связей внутри полушарий, а у женщин — между ними. другое исследование выстроило гипотезу на иных предпосылках и выяснило, что эта разница в количестве нейронных связей зависит от объёма мозга — и хотя логично, что у мужчин этот объём в среднем больше, чем у женщин, определяющим оказывается совсем не пол, а физические размеры мозга, и выводы если и следует делать, то не о различиях мужчин и женщин, а о различиях людей с большими и маленькими головами.

(запоздалый дисклеймер: я не биологиня, об этом кейсе я читала тут, могу ошибаться в деталях, но сущность моего аргумента от этого по-моему не меняется.)

с выводами из исследований связана ещё одна недоказуемая пресуппозиция, на которую опираются биологизаторы — это, собственно, вера в то, что всё поведение человека так или иначе сводится к его биологии — то есть, короче говоря, всегда отдаётся предпочтение биологическим объяснениям любых, в том числе сложных социальных и психологических явлений. это ясно видно в том, как склонные к биологизаторству люди истолковывают корреляции.

человек, даже на чисто биологическом уровне, не говоря о психическом и социальном, — очень сложная система. взаимосвязанных процессов и факторов в нас так много, что, говоря о человеке, нечасто можно говорить о такой же однозначной железобетонной причинно-следственной связи, как связь между усилием руки и полётом брошенного ей мячика — чаще речь идёт о корреляциях параметров на разных уровнях абстракции: корреляция уровня кортизола в крови и переживаемого стресса, корреляция возраста и вероятности развития рака и так далее. отдельно это осложняется тем, что психофизическая проблема всё ещё не имеет общепризнанного решения — то есть у нас нет теоретического механизма, который бы однозначно связывал наш субъективный опыт с объективными показателями тела.

положим, было проведено исследование, которое показало, что у людей, которые любят красный цвет, в среднем более высокий уровень гормона озверина, чем у людей, которые любят зелёный. биологизатор вероятнее всего сделает вывод о том, что гормон озверин вызывает в людях любовь к красному цвету — но ведь мы имеем дело с корреляцией двух параметров, а любая корреляция может быть интерпретирована четырьмя способами: параметр А оказывает влияние на параметр В; параметр В оказывает влияние на параметр А; некий параметр С влияет на параметры А и В; корреляция между А и В случайна.

вызывает ли озверин любовь к красному цвету? или это частое созерцание красного цвета повышает уровень озверина в крови? или, может быть, повышенный уровень озверина и любовь к красному цвету — это результаты экспрессии некоего редкого гена? следствие частого купания в море в возрасте от 5 до 10 лет? влияние меркурия в третьем доме? или никакой причинно-следственной связи между озверином и красным цветом вообще не существует, и обнаруженная корреляция — совпадение?

как бы то ни было, разумный учёный редко перескакивает от наличия корреляции к однозначным выводам. особенно когда речь идёт об исследовании человека: в этом случае нужна особенная осторожность интерпретаций, потому что без междисциплинарности и философской критики научные исследования рискуют стать обоснованием для совсем не научных предрассудков.

есть в феминизме позиция, заключающаяся в следующем: единственная политика, которой надо заниматься — это феминизм, а все другие политические идеи, движения и практики — это всё придумали мужчины, вот пусть они там с этим развлекаются, а нас это не касается. либерализм, консерватизм, социализм и так далее — одинаково мизогинны и одинаково управляемы мужчинами. всем им сразу противостоит феминизм (радикальный) — как единственный вариант «женской» политики.

эта позиция наполовину правдива, но на другую половину ложна и вредна. политика действительно в большинстве ситуаций андроцентрична, её субъектами мыслятся именно мужчины, а женщины воспринимаются как нечто второстепенное или вообще как один из ресурсов. консерваторы провозглашают это с большей или меньшей открытостью. либералы стремятся сохранить существующую гендерную динамику под маской формального равенства. большевики считали, что «женский вопрос» решится сам собой с приходом социализма. были исключения, но мало и недолго. даже леворадикалы 60-70х часто, декларируя свержение всех прежних норм, всё ещё ожидали дома тарелку супа и сексуальное обслуживание от своих партнёрш. для левых, которые не придают значения гендерной проблематике, есть даже специальный термин — manarchists.

всё это так. однако делать вывод, что все эти идеи и движения нас не касаются, что нам с ними принципиально не по пути, и что пусть они там сами с собой, а мы тут сами по себе, — это по-моему большая ошибка.

мы не живём в отдельном женском пространстве — мы живём в одном общем пространстве. мы встроены в экономические отношения, мы подчиняемся (или нет) законам, имеем гражданство. экономика и политика касаются нас не меньше, чем мужчин. и речь даже не о том, что никто из нас не сводится к бытию женщиной, и что, скажем, ситуация на рынке труда или в пенсионном законодательстве влияют на нас не как на женщин, но как на наёмных рабочих. речь о том, что отдельные политико-экономические меры и установки (из области «мужской» политики) влияют на нас именно как на женщин. бесплатна ли медицина и образование? есть ли детские сады и материнский капитал? позволяет ли зарплата вырастить ребёнка в одиночку? все эти (и другие) вещи напрямую зависят от того, какой режим у власти и какая экономика в стране. поэтому нужно не открещиваться от политики как от заведомо «мужской», но менять её изнутри, перехватывать инициативу. поддерживать потенциально про-женские движения, делая их ещё более женскими.

почему бывший солдат с посттравматическим расстройством снова и снова видит во сне лицо того мальчика во вражеской форме — за миг до того как нажать на курок? почему человек, с которым мы болезненно расстались, как ни в чём не бывало приходит к нам во сне? так работает наша психика: ситуация травмы невыносима для неё, и она пытается регрессировать, отмотать время назад до того момента, когда травма ещё не произошла, чтобы всё можно было сыграть по-другому: опустить ружьё, не разрывать отношения. хорошо, когда эта регрессия происходит только во сне — хуже, когда она начинает влиять на нашу бодрствующую жизнь: тогда возникает симптом, тогда необходимо лечение и преодоление этого невыполнимого желания снова и снова возвращаться к травме.

философ тимоти мортон говорит, что наше отношение к экологии подобно этому невротическому навязчивому повторению. снова и снова, год за годом мы читаем о том, что планета на грани катастрофы, что вот-вот случится непоправимое, и нам надо собраться, поднажать, заняться сортировкой мусора, перейти на веганство, и тогда мы сможем предотвратить апокалипсис. однако истина состоит в том, что апокалипсис уже начался. нет никаких способов предотвратить его: вся эта повторяющаяся риторика — это навязчивое желание вернуться к моменту до травмы, когда ещё можно было всё сделать правильно... апокалипсис не предотвратить, травма уже случилась. нам нужно научиться жить с этим — и начать думать о реальной проблеме: как обустроить жизнь в условиях начавшегося апокалипсиса.

если я ещё раз прочитаю, что отношения с женщинами (для женщин) априори безопаснее, чем отношения с мужчинами, у меня что-то сгорит. (а такое периодически пишут.)

разумеется, всё, что феминистки говорят о рисках и опасностях гетеросексуальных отношений — правда, да и статистика по изнасилованиям и домашнему насилию не просто так нарисовалась. однако в нашем постсоветском обществе в большинстве ситуаций однополые партнёрства в каком-то смысле и в некоторых аспектах даже более рискованны. и это связано с несколькими вещами.

первое: вам часто не с кем их обсудить. из-за гомофобии общества эти отношения приходится скрывать от родителей, друзей и знакомых, а это значит, что некому посмотреть на происходящее со стороны и дать совет. человек в абьюзивных отношениях очень нуждается во взгляде со стороны — а здесь его нет. а когда этот взгляд есть, от него может стать только хуже: мол, сама виновата, что не хочешь мужика найти, вот от того и страдаешь.

само собой разумеется, что в случае насилия/изнасилования в однополых отношениях вы уж точно не пойдёте в полицию и вряд ли станете давать этому всему широкую огласку — например, в соцсетях.

плюс страх потерять партнёра может быть более сильным, чем в гетеро-отношениях (думаю, это понятно).

и ещё: из-за отсутствия моделей таких отношений в массовой культуре вам сложнее понять, когда что-то идёт не так. несмотря на культуру насилия и мизогинию, насилие в гетеро-отношениях всё-таки широко представлено в культуре, про него снимают кино, о нём пишут книги. не обязательно даже быть феминисткой, чтобы иметь перед глазами хотя бы какие-то критерии абьюза и мудачества партнёров-мужчин. эти вещи есть и обсуждаются везде. в случае с однополыми отношениями модели отсутствуют — это плавание без карты, а значит — свобода злоупотреблений. (когда тобой манипулирует не грубый мужчина, а феминная девушка, и вместо крика у неё, например, слёзы, понять, что над тобой совершают насилие, может быть очень сложно.)

и идеализация однополых отношений ну никак не помогает тем 50% лгбт-людей, которые прямо сейчас находятся в абьюзивных отношениях.

писать про хороший опыт однополых отношений — это прекрасно!

но писать, что однополые отношения априори лучше и безопаснее разнополых — значит вкладываться в эту статистику.

https://takiedela.ru/2019/06/ya-k-tebe-prirosla-prikhoditsya-otdira/

тезис о том, что ни один философский проект не лишён политических импликаций, совсем не нов — как минимум он восходит к марксу и его «немецкой идеологии». идеи не возникают сами собой из воздуха, но рождаются из почвы материальных условий, в которых живут люди, мыслящие их. соответственно, любая идея вольно или невольно отражает политическую ситуацию собственного рождения — либо оправдывая её как необходимую, либо принимая её как нечто само собой разумеющееся, либо — как у самого маркса и долгой традиции после него — критикуя её с вполне конкретной, но иной, альтернативной политической позиции. даже философия, открыто позиционирующая себя как аполитичную, будет политизированной хотя бы в том смысле, что условия собственного существования и понятийную систему, ими произведённую, она не проблематизирует, а значит — воспроизводит. поэтому аполитичная философия всегда в той или иной мере политически консервативна или по крайней мере центрична.

тезис этот не нов и вообще уже стал трюизмом — но мне вдруг показалось интересным, что он сам себя подтверждает рефлексивным образом. часто бывает так, что некое генерализирующее утверждение в философии начинает противоречить самому себе: так было с принципом верификации, утверждающим, что высказывание является истинным, если его можно проверить на соответствие некоторому эмпирическому положению дел (но сам принцип верификации невозможно проверить в ходе эксперимента); нечто подобное иногда говорят о ситуации постмодерна как крушении метанарративов (запрет на метанарративы сам становится новым метанарративом). однако не так дела обстоят с тезисом о политизированности любой философии: сам этот тезис, претендующий на метапозицию, тем не менее соответствует декларируемой им закономерности. ведь утверждать, что человеческой мысли неизбежно свойственно политическое измерение, — значит делать политическое заявление о природе человека, о сообществе как неотъемлемой реальности, о том, что, в конце концов, общественное бытие определяет сознание. короче, тезис о политизированности любой философии сам политизирован в очевидно левом, демократическом духе. но и его антитезис — о том, что не любая философия политизирована, и что возможна чистая мысль в отрыве от материальных условий жизни, — политизирован в правом, аристократическом, элитарном духе.

иногда мне кажется, что большинство разговоров об отмене гендера или безгендерном обществе сродни разговорам о мощностях бесконечных множеств или даже о круглых квадратах. то есть сама структура языка и речи позволяет нам оперировать этими словами как ни в чём не бывало, а вот каков из себя их денотат, можно ли его представить, и вообще является ли он непротиворечивым, а наше употребление этих слов — осмысленным, не очень понятно. не подумайте, что я против идеи безгендерного общества, я наоборот только за. просто мне кажется, что дело обстоит намного сложнее, чем может показаться по простоте употребления слов типа «гендер» и «отмена», и сначала хорошо бы вполне понять, что за ними стоит.

короче, рассказываю: счастье придумали капиталисты, чтобы мы не боролись как класс за материальные условия своей общей жизни, а каждый поодиночке искали это своё особое эфемерное счастье, учились быть благодарными, принимать и любить себя, свои обстоятельства (свои цепи), бла-бла-бла, искали вторую половинку или дело своей жизни, которое захочется делать независимо от того, сколько денег за него платят, ведь не в деньгах же счастье!

вы скажете мне: но послушай, как же счастье могли придумать капиталисты, если ещё у древних греков было это понятие? вот даже слово нам от них досталось такое: эвдемонизм, то есть этическое учение, которое своей целью ставит достижение счастья. так-то оно так, да не совсем так, отвечу я, ведь я училась на кафедре классической филологии и знаю, что εὐδαίμων с древнегреческого переводится не только как «счастливый», но и как «богатый».

всё-таки меня не покидает наивная и банальная мысль о том, что многочисленные теории о сущностном отличии человека от всех прочих животных основываются не столько на тех сущностных отличиях, о которых обычно речь, сколько на способности строить теории и делиться ими именно друг с другом — но ни с кем иным.

в животных мы наблюдаем только поведение, приписывая ему смысл извне, своё собственное поведение же мы мыслим неразрывно со смыслом, из которого оно как бы рождается. наши действия осмысленны, глубоки и символичны, поскольку мы говорим на одном языке и можем разделить друг с другом результаты собственной интроспекции (сама возможность и категориальная обусловленность которой растёт из этого самого общего языка, из разделённого порядка символического). животные для нас — чёрные ящики, их интроспекция (понимайте это слово сколь угодно примитивно, если нужно) для нас недоступна, их коммуникация для нас сводится к прагматическим функциям и изменениям, которые она производит в физическом порядке вещей.

с помощью сложного танца пчела демонстрирует своим сородичам, в какой стороне находится цветок. однако сколь сложным бы ни был этот танец, говорим мы, это всё же не язык, ведь он несёт чисто утилитарную функцию, он лишён свободной комбинаторики и бесконечной семантики человеческого языка. возможно, так оно и есть? но интересно представить инопланетного наблюдателя (или идеального учёного-бихевиориста), которому внутренний смысл человеческой коммуникации и богатство нашей разделённой интроспекции не более доступны, чем коммуникация и интроспекция пчёл. увидит ли этот наблюдатель, абсолютно чуждый человеческой культуре, в нашем языке и поведении что-то помимо функциональности? увидит ли он дух, символ, искусство, самосознание, воображение, наблюдая за нами, словно за ульем пчёл? и если да — увидит ли он что-то помимо голой функциональности у самих пчёл?

по-моему, одно из двух: либо в нас самих меньше смысла, чем нам кажется, либо танец пчелы тоже может быть искусством.

словосочетание «радикальный феминизм» пишут и говорят часто, но что конкретно за ним стоит, иногда не очень понятно. поэтому я немного напишу о том, что я сама знаю о теории радикального феминизма в её классическом варианте.

само слово «радикальный» происходит от латинского «radix» — «корень», и, вопреки популярному представлению, что радикальные — значит неадекватные или экстремисты, в данном случае оно скорее соответствует марксовому «быть радикальным — значит понять вещь в её корне». радикальный феминизм возник в америке 60-70х, и от остальных течений феминизма второй волны его отличал именно особый подход к корню, то есть к причине и источнику угнетения женщин.

тут нужно сделать небольшое отступление о том, как этот корень понимался до радикального феминизма. традиционно положение женщины объяснялось её особой женской природой (будь то биология или душа) и воспринималось как само собой разумеющееся. традиция, которую можно назвать либеральной, видела причину угнетения женщины во вредных, ошибочных и несправедливых законах, обычаях и стереотипах, которые накладывают на женщин ограничения и не дают им добиваться того, что доступно мужчинам. марксистская линия же вслед за энгельсом возводила угнетённость женщины к возникновению частной собственности, считала буржуазную семью и капиталистическую экономику главными врагами женщин, и видела освобождение в социалистической революции.

в противоположность всем этим взглядам (однако сближаясь с марксистским и, как ни странно, отчасти с традиционным), радикальные феминистки (суламифь файерстоун, кейт миллет и др.) назвали причиной положения женщин целенаправленное угнетение со стороны мужчин, продиктованное самим фактом полового различия. сейчас это кажется странным, но тогда идея о том, что угнетённость женщины — не просто досадное недоразумение, но положение дел, выгодное мужчинам, была достаточно новой (отдельные идеи такого плана высказывались и задолго до этого, но оставались маргинальными).

общество, в котором мы живём, было названо патриархатом, то есть такой системой, где, во-первых, мужчины осуществляют власть над женщинами, и во-вторых, старшие мужчины осуществляют власть над младшими. само слово «патриархат» так и переводится — «власть отца». женщины в этой теории определялись прежде всего как угнетённый половой класс (подобно пролетариату — угнетённый социо-экономическими условиями своего существования), но также иногда как половая каста (группа, принадлежность к которой определяется от рождения). при этом власть мужчин над женщинами понималась как самая древняя и самая фундаментальная система угнетения — более фундаментальная, чем класс или раса. разделение труда, связанное с репродуктивной функцией, возникло до классовой борьбы (и, по мнению некоторых, вероятно, до появления homo sapiens).

впрочем, на этот счёт были разные мнения: кто-то выводил угнетение женщины непосредственно из её материнской функции, кто-то видел в этом чрезмерный детерминизм и акцентировал целенаправленную волю мужчин в подчинении женщин. суламифь файерстоун с одной стороны признавала биологический исток патриархата, а с другой — не видела в этом причин отчаиваться и призывала преодолеть природу с помощью технологий, поскольку человек по её мнению — это в принципе анти-природное существо. поэтому она (как может быть самая радикальная из радикальных феминисток) видела освобождение, во-первых, в развитии репродуктивных технологий вплоть до искусственной матки, а во-вторых, в захвате женщинами власти над этими технологиями и над своими телами. в результате этой феминистской революции установится диктатура женщин. и подобно тому, как при диктатуре пролетариата отмирает классовая система, так при диктатуре женщин отмирает половое различие. женщины не «достигают равенства», как считали либеральные феминистки — пол/гендер как таковой перестаёт существовать, форма половых органов перестаёт учитываться в социальном устройстве.

конечно, не все были так радикальны и утопичны как файерстоун. однако все так или иначе бросали вызов самым основаниям общественной структуры и видели отношения между мужчинами и женщинами как антагонистические — и в этом, если максимально обобщать, суть радикального феминизма. критика сексуальной объективации и проституции, внимание к власти не только на уровне политики/экономики, но и на таких интимных уровнях как телесность, сексуальность, любовь, материнство, — всё это — важнейшие завоевания радикального феминизма.

конечно, радикальный феминизм есть за что критиковать. с точки зрения марксизма — за аисторичность и умозрительность концепции патриархата. с точки зрения небелых, негетеросексуальных и других женщин — за чрезмерную унификацию женского опыта и невнимательность к различиям. вся эта критика много раз была проговорена и давно повлекла за собой развитие теории: из марксистской критики вышел социалистический феминизм (сочетающий в себе борьбу против патриархата и капитализма), из критики со стороны «маргинальных» женщин — интерсекциональность. тем не менее, если не застревать в теории 70-х годов (и особенно в её эссенциалистских вариантах), радикальный феминизм — это всё ещё актуальное и интересное течение, на идеи которого, как мне кажется, важно и нужно обращать внимание и сегодня.

о зле

о добре и зле привычно думать, как о паре в ряду равнозначных противоположностей: жизнь и смерть, свет и тьма, тепло и холод, добро и зло... однако, присматриваясь к другим элементам этого ряда, мы быстро обнаруживаем, что с ними не всё так просто. смерть не может быть равнозначной жизни: если понимать её как отсутствие жизни, то она оказывается несравнимо больше. в необъятной в пространстве и времени вселенной жизнь вообще — всего лишь краткий миг, возникший однажды и рано или поздно обязательно затухающий; то же верно для каждой индивидуальной жизни, охваченной с обеих сторон бесконечной смертью. если же понимать смерть как прекращение жизни организма, то она — всего лишь момент жизни, нисколько ей не противопоставленный, а, наоборот, включённый в неё: смерть движет естественным отбором, а труп одного существа — пир и источник жизни для множества других. свет — это материя, тьма же, если мы говорим о тьме, а не о тёмной материи, — это не антифотоны, а всего лишь отсутствие фотонов. то же с теплом и холодом: тепло — это энергия и движение частиц, холод — это замедление движения вплоть до остановки. но что же с добром и злом?

христианство вслед за августином отрицает онтологический статус зла, понимая его, вполне в духе вышесказанного, как отсутствие добра. (неожиданно схожей оказывается мысль ханны арендт, для которой зло — это отсутствие мысли.) однако одна эта схема мало что говорит нам о добре и зле в непосредственном этическом смысле, ведь о добре и зле принято говорить именно как о категориях, которыми мы руководствуемся при совершении морального выбора и оценке чужих выборов.

что такое добро или благо в чисто моральном смысле? если отвлечься от конкретного содержания (типа «помогать другим» или «любить свою родину»), которое на уровне нравов конкретных обществ может сильно различаться, то благо оказывается тем, что наиболее ценно и желательно. отсюда важное следствие: получается, что каждый человек так или иначе стремится к благу, как он его понимает. выбирая между желательным и нежелательным, каждый выберет желательное; другое дело — что именно для него является желательным, как он понимает благо. выходит (и так считали древние греки), проблема этики — это проблема знания: нужно знать, что́ является благом на самом деле, чтобы стремиться к нему: поскольку само стремление естественно, нужно только указать для него правильную цель. статус зла в такой системе странный: никто не выбирает зло и не стремится к нему сознательно. только со стороны и с позиции знания можно сказать, что, мол, благо, к которому стремится вот этот человек (например, чувственные удовольствия), — на самом деле зло, а он просто этого не понимает.

но всё-таки — неужели зло не может являться сознательным мотивом? неужели действительно можно желать только добра (сколь угодно своеобразно понятого), и никогда — зла? ведь даже когда я делаю что-то, что, как я знаю, большинство людей сочтёт злым, я всё равно делаю это ради какого-то блага. даже когда «зло», которое я делаю другому (распускаю слухи, ставлю подножку, накладываю проклятие), не приносит мне прямой пользы, я стремлюсь к нему как к определенному благу, будь то психологическое удовольствие или даже восстановление справедливости! даже, простите за банальность примера, нацисты совершали свои преступления совсем не ради чистого зла, но очевидно ради добра — правда, добра только для определённой категории людей и своеобразно понятого.

и всё-таки, и всё-таки, неужели нельзя представить чистого зла? я думаю, что можно. такое зло будет полностью очищено от каких-либо персональных мотивов (запятнывающих его добром), оно будет существовать само в себе, без привязки к своим жертвам или обстоятельствам. оно будет универсально. но вот что интересно! именно так иммануил кант определял подлинно этический поступок: как лишённый каких-либо личных мотивов, совершающийся из чистого долга, управляемый правилом, исполнения которого мы бы желали для всех мыслящих существ во всех ситуациях. выходит, если и возможно чистое зло, оно до неразличимости сливается с чистым благом и самой этикой.

в обществе есть запрос и популярность у сравнения людей с животными, часто с привлечением этологии, эволюционной психологии и т. д. в популярном (а иногда и строгом) изложении. но кроме частого сциентизма-биологизаторства в этой тенденции обычно прослеживается такое настроение, что люди — «всего лишь» животные, что включает в себя что-то про агрессию и доминирование, про поиск половых партнёров (всегда, разумеется, противоположного пола), про естественную иерархию и про естественные половые роли. короче, такой этологический человек-всего-лишь-животное подозрительно напоминает вполне человеческого человека в духе консервативных идеологий, а в животных и животной природе человека вычитывается оправдание и обоснование этого вот вполне знакомого образа. с другой стороны, представление о человеке как об антиприродном, духовном и совсем не животном вызывает неприязнь не меньше (и это попросту неправда). а хочется чего? а хочется помыслить человека как животное, но совсем непохожее на консервативных патриархатных людей-всего-лишь-животных, а самих животных — как тоже своего рода людей, непохожих на консервативных патриархатных животных-как-будто-людей.

поиски бога и поиски внеземной жизни обманывались в равной степени и по поводу одного и того же предмета: этот предмет с самого начала был прямо перед нашими глазами, пусть эти глаза и не способны вынести прямого взгляда на него без защитных уловок и приспособлений. солнце, как и любая другая звезда — это живое существо. определения жизни, которыми оперирует биология, недостаточны и избыточны одновременно: они не схватывают самую сущность живого и при этом прибавляют к его описанию слишком много привходящих качеств, характеризующих конкретную углеродную жизнь, к которой мы принадлежим, но не жизнь вообще. жизнь вообще — это, как показал хельмут плеснер, прежде всего особое отношение с собственной границей: неживое отделяется от среды границей, живое включает эту границу в себя, а значит — оставаясь замкнутым в себе, одновременно постоянно трансцендирует себя, развивается, эволюционирует (даже сохраняя относительную неподвижность).

хромосфера — это кожа огромного зверя, солнечная корона — это его шерсть. под его раскалённой кожей — не знающий аналогов по интенсивности непрерывный обмен веществ. при этом, если примитивной жизни, к которой относится человек, необходимо обмениваться веществами и энергиями со средой, намного более развитая и самодостаточная звезда ничего не берёт — она только отдаёт. продукты её метаболизма (совпадающего со свободным творчеством) — вся периодическая система химических элементов, материя, дающая существование многообразию низших сущностей — включая углеродную жизнь. эпикур был прав в том, что блаженные боги обитают в космосе, не нуждаясь ни в чём; однако эти боги не только взаимодействуют с нами каждый день, но и сотворили нас.

впрочем, эти божественные звери не бессмертны. как известно, бог может умереть разными способами, в зависимости от своего прижизненного величия: постепенное тление и остывание до безжизненной материи, развеяние в пространстве, финальный аккорд коллапса, памятная свеча белого карлика, загадочная герметичная урна нейтронной звезды. но могущество иных так велико, что простирается за пределы смерти, не уменьшаясь даже, но бесконечно возрастая. чёрные дыры, эти зловещие безмолвные трупы богов — вероятно, самые могущественные силы во вселенной. их власть — гравитация — из-за порога небытия возрастает бесконечно, и целые галактики оказываются покорны ей.

но что, если подобная дифференциация смертей — необходимый, но ещё не открытый признак жизни как таковой? ведь мы знаем это и по самим себе: иные умирают, растворяясь без следа, словно их и не было; иные прилежно и бережно хранятся в памяти; смерть одних — потрясающая всё вокруг катастрофа; смерть других навсегда сохраняет свою непроницаемую тайну. а есть и такие, кто, умерев, никуда не уходит, но, напротив, лишь упрочивает своё присутствие и власть над живыми. возможно, нам ещё предстоит открыть физические — биологические — законы, описывающие, как смерть неотмщённых рождает призраков и духов, а смерть пророков — новые религии.

мне кажется, люди часто неправильно понимают смысл движений «за равенство»: им кажется, что слова «мужчины и женщины равны» или «белые и цветные равны» констатируют факт, сообщают некое положение дел. в действительности же, конечно, эти слова, когда их используют как лозунг, неизбежно подразумевают обратное: когда я кричу, что мужчины и женщины равны, я подразумеваю, что сейчас это равенство отсутствует. оно должно быть, но его нет. иначе не было бы смысла кричать, нет?

поэтому движение за равенство по необходимости должно признавать различия, и даже больше — акцентировать внимание на них. потому что к равенству призывает именно демонстрация неравенства. если на неравенство закрывать глаза, не имеет смысла призыв к равенству — оно ведь как будто уже есть. потому либеральная политика «гендерной слепоты» не помогает феминизму, а вредит: если мы на словах делаем вид, что все равны и одинаковы, тем сложнее бороться с действительным неравенством. а оно есть независимо от того, несколько гендерно-нейтральна наша речь: женщины всё ещё занимаются репродуктивным трудом, уязвимы на рынке труда обычного, подвергаются объективации, насилию и т. д.

говоря, что мы, мол, равны, очень важно не забывать, что это лозунг, цель и идеал, а не описание того, как обстоят дела. крик «мужчины и женщины равны» нужно понимать как «мужчины и женщины неравны, и меня это бесит, давайте это менять».

важный момент: говоря о равенстве или неравенстве, мы имеем в виду власть и положение в обществе. «от природы» все одновременно равны (потому что в «естественном состоянии» каждый делал бы, что хотел) и неравны (потому что природные задатки и условия у всех разные). по этой же причине, кстати, о равенстве можно говорить только в отношении чего-то конкретного, а не «вообще», потому что вообще все разные. даже маркс никогда не писал ни о каком «абсолютном равенстве», он писал про «от каждого по способностям, каждому по потребностям».

короче: если уж говорить «мужчины и женщины равны», то понимать это нужно как призыв, а не констатацию. а лучше вообще говорить не об абстрактном равенстве (разве что на плакатах), а о более конкретных вещах: равная зарплата, аборт по желанию, прекращение мужского господства...

мне кажется, среди прочих (более пристойных) прав, которых женщинам не хватает, и за которые борется феминизм, должно быть право на зло.

древние греки (о положении женщин у которых вы вероятно знаете, а если нет, то легко можете узнать) считали главным своим женоненавистником Еврипида — того самого Еврипида, который написал «Медею», «Ипполита» и «Вакханок» и создал, наверное, самые яркие женские образы того времени. казалось бы, за сложных, интересных и вполне субъектных женских персонажей его стоило бы назвать, напротив, первым профеминистом античности. но проблема в том, что его женщины совсем не соответствовали нормативному образу кротких, добродетельных и жертвенных дев, который существовал в той культуре. поэтому, изображая женщин, раздираемых страстями и совершающих преступления, Еврипид, с точки зрения современников, не делал им чести, а, наоборот, унижал их женскую добродетель, показывал их хуже, чем они есть (или, скорее, должны быть).

проходят тысячелетия, но некоторые вещи остаются теми же: прямо сейчас писательницу Гиллиан Флинн (по книгам которой сняты «Исчезнувшая» и «Острые предметы») обвиняют в мизогинии и карикатурном изображении женщин, которые у неё оказываются более чем способными на злые поступки. особенно интересно, что эти обвинения звучат в том числе от некоторых феминисток. сама Флинн тоже считает себя феминисткой, а своих злодеек — вполне феминистскими персонажами, и она права.

стремление изобразить женщину хорошей и доброй, а если и совершающей зло, то только под принуждением ужасных обстоятельств, понятно, но его сложно назвать сколько-нибудь революционным. женщины всегда мыслились морально чище мужчин. но эта чистота — не привилегия, а ограничение. способность совершить зло (и взять за него ответственность) — это высшая форма агентности и свободы: в конце концов, даже в библии свобода рождается из зла (и рождает её, кстати, именно женщина, за что ей спасибо). легко вести себя хорошо: осознанно ослушаться сложнее. именно поэтому, возможно, нам так нравятся антигерои и всяческая тёмная сторона (и это не нововведение массовой культуры — взять хотя бы «Потерянный рай» Мильтона): они как будто интереснее, свободнее и агентнее добрячков, они трансцендируют правила, а не следуют им.

в этой демонической свободе отказывает женщинам патриархат с его образом пречистой мадонны, а сейчас к нему подключаются и некоторые феминистки. женщине позволяется быть злой в двух случаях: если она безумна, или если она подверглась ужасающему насилию. и то, ещё лучше, если насилие она перенесла героически, переросла его, сделалась лучше и сильнее своего мучителя (мстить при этом не обязательно).

нужно же признать за женщиной способность быть злой по собственному желанию, по собственному выбору, по прагматическим или идеологическим мотивам, но в любом случае — сознательно, по своей воле. и при этом, разумеется, нужно признать за ней ответственность за эту волю.

поэтому некоторые феминистки, оправдывающие, скажем, живодёрок или абьюзивных матерей тем, что им вообще-то плохо, на них давит патриархат или что-то ещё, и вообще они сами жертвы, совершают тот же старый инфантилизирующий жест. женщина не может быть злой, она всегда жертва. при этом они конечно же правы про давление патриархата — только личной ответственности оно не должно снимать, иначе чем это лучше того же старого образа мадонны? нужно признать как сложное сплетение несправедливых условий, в которых мы находимся, так и нашу моральную ответственность.

конечно же, ремарка на всякий случай: не каждый акт насилия — зло. одно дело — пересечение системного принуждения и личного зла в ситуации, когда усталая мать бьёт ребёнка, вымещая обиду и фрустрацию за свою судьбу, и совсем другое — когда женщина убивает своего насильника. во второй ситуации ответное насилие вполне справедливо.

но признать за женщинами нужно не только такое вынужденное справедливое насилие, но и произвольное, несправедливое, злое. потому что без этого полноценной субъектности не будет, а будет очередной идеал на постаменте. нельзя освободиться с одной мадонной — не обойтись и без Медеи

сейчас наверное скажу спорную вещь, но мне кажется, что понятие «интерсекциональный феминизм» довольно странное. потому что интерсекциональность — это не про специфику понимания женского угнетения и не про то, что с этим делать, а про, ну, пересечения угнетений.

интерсекциональность возникла из критики некоторых недостатков феминизма второй волны (который был склонен к обобщениям и исключению отличающихся), и это понятно. как прививка против тотализации, как более внимательная к деталям оптика, интерсекциональность — это необходимо. но как база для именно феминистского движения по-моему это не очень хорошо работает, потому что если мы базой делаем тот факт, что сексизм, расизм, классизм, гетеросексизм и т. д. пересекаются и создают сложные формы взаимодействия и опыта, то почему мы всё ещё называем это феминизмом? интерсекциональность сама по себе может работать как социологическая позиция, которая ко всему внимательна, за всё хорошее и против всего плохого, но именно поэтому она становится лишена именно феминистской специфики: ведь сексизм — это, выходит, только одна из линий угнетения.

поэтому мне кажется, что интерсекциональность — это очень важное (необходимое) добавление к феминизму, но именно добавление, база же в каждом случае остаётся той же: радикальной, либеральной, социалистической, постструктуралистской... отвергать интерсекциональность и утверждать, что всё-таки есть универсальный единый женский опыт, он вот такой и такой, а что из этой модели выбивается — то несущественно, — это позиция вредная и попросту устаревшая на полвека. но принимать как базу своей позиции утверждение, что все угнетения равноценны, всем плохо по-своему, мы должны обращать внимание на всех — значит, по-моему, отказываться от феминизма в строгом смысле, который именно о женщинах. которые конечно разные, но всё же что-то их объединяет, раз уж мы используем слово «женщины», нет?

поэтому, если говорить всё-таки о феминизме, по-моему было бы правильнее говорить всё ещё о либеральном, радикальном, социалистическом и т. д. феминизмах, но — с интерсекциональной оптикой. потому что без неё никуда, но базой она при этом быть не может. такое моё мнение.

я не помню, то ли я это прочитала у Люс Иригарей, то ли в какой-то статье про неё, то ли придумала сама, но короче. мы часто о половом различии думаем, как о проблеме и бедствии, а что если увидеть в нём какое-то собственное позитивное содержание?

(этим в общем и занималась Иригарей и другие французские постструктуралистские феминистки: попыткой освободить различие от репрессии, помыслить его как нечто ценное, важное и даже революционное)

ну и вот, одна из таких позитивных вещей — это принципиальная множественность и нетотализируемость человека. ведь половое различие что означает? что человек всегда или мужчина, или женщина. не бывает человека вообще. (о небинарности не говорю, потому что это совсем другой теоретический язык, ну и в любом случае — половое различие существует в доминантом патриархатном дискурсе, который существование небинарности отрицает.) но ведь это значит, что ни один человек не может говорить за всех людей. никто не может представлять всех, всегда останутся те, кого он не репрезентирует, не обозначает, за кого он не говорит. если человек = мужчина, то целая половина человечества выпадает.

но эта логика в принципе распространяется на всё: не может существовать одной-единственной фигуры, которая бы охватывала и представляла всех, любая попытка создать такую фигуру — это насилие и репрессия. получается, что половое различие, понятое правильно — это мощный удар по любой тотализирующей логике, по любому универсализму, по, прости господи, фаллогоцентризму и по политике репрезентации. мы всегда и изначально множественны, различны, несводимы к одному.

ну и конечно эту логику нужно продолжать и на другие категории. то есть люди несводимы к одному, потому что они мужчины и женщины, — но также и женщины в свою очередь тоже несводимы к одному, и так далее.