в обществе есть запрос и популярность у сравнения людей с животными, часто с привлечением этологии, эволюционной психологии и т. д. в популярном (а иногда и строгом) изложении. но кроме частого сциентизма-биологизаторства в этой тенденции обычно прослеживается такое настроение, что люди — «всего лишь» животные, что включает в себя что-то про агрессию и доминирование, про поиск половых партнёров (всегда, разумеется, противоположного пола), про естественную иерархию и про естественные половые роли. короче, такой этологический человек-всего-лишь-животное подозрительно напоминает вполне человеческого человека в духе консервативных идеологий, а в животных и животной природе человека вычитывается оправдание и обоснование этого вот вполне знакомого образа. с другой стороны, представление о человеке как об антиприродном, духовном и совсем не животном вызывает неприязнь не меньше (и это попросту неправда). а хочется чего? а хочется помыслить человека как животное, но совсем непохожее на консервативных патриархатных людей-всего-лишь-животных, а самих животных — как тоже своего рода людей, непохожих на консервативных патриархатных животных-как-будто-людей.

поиски бога и поиски внеземной жизни обманывались в равной степени и по поводу одного и того же предмета: этот предмет с самого начала был прямо перед нашими глазами, пусть эти глаза и не способны вынести прямого взгляда на него без защитных уловок и приспособлений. солнце, как и любая другая звезда — это живое существо. определения жизни, которыми оперирует биология, недостаточны и избыточны одновременно: они не схватывают самую сущность живого и при этом прибавляют к его описанию слишком много привходящих качеств, характеризующих конкретную углеродную жизнь, к которой мы принадлежим, но не жизнь вообще. жизнь вообще — это, как показал хельмут плеснер, прежде всего особое отношение с собственной границей: неживое отделяется от среды границей, живое включает эту границу в себя, а значит — оставаясь замкнутым в себе, одновременно постоянно трансцендирует себя, развивается, эволюционирует (даже сохраняя относительную неподвижность).

хромосфера — это кожа огромного зверя, солнечная корона — это его шерсть. под его раскалённой кожей — не знающий аналогов по интенсивности непрерывный обмен веществ. при этом, если примитивной жизни, к которой относится человек, необходимо обмениваться веществами и энергиями со средой, намного более развитая и самодостаточная звезда ничего не берёт — она только отдаёт. продукты её метаболизма (совпадающего со свободным творчеством) — вся периодическая система химических элементов, материя, дающая существование многообразию низших сущностей — включая углеродную жизнь. эпикур был прав в том, что блаженные боги обитают в космосе, не нуждаясь ни в чём; однако эти боги не только взаимодействуют с нами каждый день, но и сотворили нас.

впрочем, эти божественные звери не бессмертны. как известно, бог может умереть разными способами, в зависимости от своего прижизненного величия: постепенное тление и остывание до безжизненной материи, развеяние в пространстве, финальный аккорд коллапса, памятная свеча белого карлика, загадочная герметичная урна нейтронной звезды. но могущество иных так велико, что простирается за пределы смерти, не уменьшаясь даже, но бесконечно возрастая. чёрные дыры, эти зловещие безмолвные трупы богов — вероятно, самые могущественные силы во вселенной. их власть — гравитация — из-за порога небытия возрастает бесконечно, и целые галактики оказываются покорны ей.

но что, если подобная дифференциация смертей — необходимый, но ещё не открытый признак жизни как таковой? ведь мы знаем это и по самим себе: иные умирают, растворяясь без следа, словно их и не было; иные прилежно и бережно хранятся в памяти; смерть одних — потрясающая всё вокруг катастрофа; смерть других навсегда сохраняет свою непроницаемую тайну. а есть и такие, кто, умерев, никуда не уходит, но, напротив, лишь упрочивает своё присутствие и власть над живыми. возможно, нам ещё предстоит открыть физические — биологические — законы, описывающие, как смерть неотмщённых рождает призраков и духов, а смерть пророков — новые религии.

мне кажется, люди часто неправильно понимают смысл движений «за равенство»: им кажется, что слова «мужчины и женщины равны» или «белые и цветные равны» констатируют факт, сообщают некое положение дел. в действительности же, конечно, эти слова, когда их используют как лозунг, неизбежно подразумевают обратное: когда я кричу, что мужчины и женщины равны, я подразумеваю, что сейчас это равенство отсутствует. оно должно быть, но его нет. иначе не было бы смысла кричать, нет?

поэтому движение за равенство по необходимости должно признавать различия, и даже больше — акцентировать внимание на них. потому что к равенству призывает именно демонстрация неравенства. если на неравенство закрывать глаза, не имеет смысла призыв к равенству — оно ведь как будто уже есть. потому либеральная политика «гендерной слепоты» не помогает феминизму, а вредит: если мы на словах делаем вид, что все равны и одинаковы, тем сложнее бороться с действительным неравенством. а оно есть независимо от того, несколько гендерно-нейтральна наша речь: женщины всё ещё занимаются репродуктивным трудом, уязвимы на рынке труда обычного, подвергаются объективации, насилию и т. д.

говоря, что мы, мол, равны, очень важно не забывать, что это лозунг, цель и идеал, а не описание того, как обстоят дела. крик «мужчины и женщины равны» нужно понимать как «мужчины и женщины неравны, и меня это бесит, давайте это менять».

важный момент: говоря о равенстве или неравенстве, мы имеем в виду власть и положение в обществе. «от природы» все одновременно равны (потому что в «естественном состоянии» каждый делал бы, что хотел) и неравны (потому что природные задатки и условия у всех разные). по этой же причине, кстати, о равенстве можно говорить только в отношении чего-то конкретного, а не «вообще», потому что вообще все разные. даже маркс никогда не писал ни о каком «абсолютном равенстве», он писал про «от каждого по способностям, каждому по потребностям».

короче: если уж говорить «мужчины и женщины равны», то понимать это нужно как призыв, а не констатацию. а лучше вообще говорить не об абстрактном равенстве (разве что на плакатах), а о более конкретных вещах: равная зарплата, аборт по желанию, прекращение мужского господства...

мне кажется, среди прочих (более пристойных) прав, которых женщинам не хватает, и за которые борется феминизм, должно быть право на зло.

древние греки (о положении женщин у которых вы вероятно знаете, а если нет, то легко можете узнать) считали главным своим женоненавистником Еврипида — того самого Еврипида, который написал «Медею», «Ипполита» и «Вакханок» и создал, наверное, самые яркие женские образы того времени. казалось бы, за сложных, интересных и вполне субъектных женских персонажей его стоило бы назвать, напротив, первым профеминистом античности. но проблема в том, что его женщины совсем не соответствовали нормативному образу кротких, добродетельных и жертвенных дев, который существовал в той культуре. поэтому, изображая женщин, раздираемых страстями и совершающих преступления, Еврипид, с точки зрения современников, не делал им чести, а, наоборот, унижал их женскую добродетель, показывал их хуже, чем они есть (или, скорее, должны быть).

проходят тысячелетия, но некоторые вещи остаются теми же: прямо сейчас писательницу Гиллиан Флинн (по книгам которой сняты «Исчезнувшая» и «Острые предметы») обвиняют в мизогинии и карикатурном изображении женщин, которые у неё оказываются более чем способными на злые поступки. особенно интересно, что эти обвинения звучат в том числе от некоторых феминисток. сама Флинн тоже считает себя феминисткой, а своих злодеек — вполне феминистскими персонажами, и она права.

стремление изобразить женщину хорошей и доброй, а если и совершающей зло, то только под принуждением ужасных обстоятельств, понятно, но его сложно назвать сколько-нибудь революционным. женщины всегда мыслились морально чище мужчин. но эта чистота — не привилегия, а ограничение. способность совершить зло (и взять за него ответственность) — это высшая форма агентности и свободы: в конце концов, даже в библии свобода рождается из зла (и рождает её, кстати, именно женщина, за что ей спасибо). легко вести себя хорошо: осознанно ослушаться сложнее. именно поэтому, возможно, нам так нравятся антигерои и всяческая тёмная сторона (и это не нововведение массовой культуры — взять хотя бы «Потерянный рай» Мильтона): они как будто интереснее, свободнее и агентнее добрячков, они трансцендируют правила, а не следуют им.

в этой демонической свободе отказывает женщинам патриархат с его образом пречистой мадонны, а сейчас к нему подключаются и некоторые феминистки. женщине позволяется быть злой в двух случаях: если она безумна, или если она подверглась ужасающему насилию. и то, ещё лучше, если насилие она перенесла героически, переросла его, сделалась лучше и сильнее своего мучителя (мстить при этом не обязательно).

нужно же признать за женщиной способность быть злой по собственному желанию, по собственному выбору, по прагматическим или идеологическим мотивам, но в любом случае — сознательно, по своей воле. и при этом, разумеется, нужно признать за ней ответственность за эту волю.

поэтому некоторые феминистки, оправдывающие, скажем, живодёрок или абьюзивных матерей тем, что им вообще-то плохо, на них давит патриархат или что-то ещё, и вообще они сами жертвы, совершают тот же старый инфантилизирующий жест. женщина не может быть злой, она всегда жертва. при этом они конечно же правы про давление патриархата — только личной ответственности оно не должно снимать, иначе чем это лучше того же старого образа мадонны? нужно признать как сложное сплетение несправедливых условий, в которых мы находимся, так и нашу моральную ответственность.

конечно же, ремарка на всякий случай: не каждый акт насилия — зло. одно дело — пересечение системного принуждения и личного зла в ситуации, когда усталая мать бьёт ребёнка, вымещая обиду и фрустрацию за свою судьбу, и совсем другое — когда женщина убивает своего насильника. во второй ситуации ответное насилие вполне справедливо.

но признать за женщинами нужно не только такое вынужденное справедливое насилие, но и произвольное, несправедливое, злое. потому что без этого полноценной субъектности не будет, а будет очередной идеал на постаменте. нельзя освободиться с одной мадонной — не обойтись и без Медеи

сейчас наверное скажу спорную вещь, но мне кажется, что понятие «интерсекциональный феминизм» довольно странное. потому что интерсекциональность — это не про специфику понимания женского угнетения и не про то, что с этим делать, а про, ну, пересечения угнетений.

интерсекциональность возникла из критики некоторых недостатков феминизма второй волны (который был склонен к обобщениям и исключению отличающихся), и это понятно. как прививка против тотализации, как более внимательная к деталям оптика, интерсекциональность — это необходимо. но как база для именно феминистского движения по-моему это не очень хорошо работает, потому что если мы базой делаем тот факт, что сексизм, расизм, классизм, гетеросексизм и т. д. пересекаются и создают сложные формы взаимодействия и опыта, то почему мы всё ещё называем это феминизмом? интерсекциональность сама по себе может работать как социологическая позиция, которая ко всему внимательна, за всё хорошее и против всего плохого, но именно поэтому она становится лишена именно феминистской специфики: ведь сексизм — это, выходит, только одна из линий угнетения.

поэтому мне кажется, что интерсекциональность — это очень важное (необходимое) добавление к феминизму, но именно добавление, база же в каждом случае остаётся той же: радикальной, либеральной, социалистической, постструктуралистской... отвергать интерсекциональность и утверждать, что всё-таки есть универсальный единый женский опыт, он вот такой и такой, а что из этой модели выбивается — то несущественно, — это позиция вредная и попросту устаревшая на полвека. но принимать как базу своей позиции утверждение, что все угнетения равноценны, всем плохо по-своему, мы должны обращать внимание на всех — значит, по-моему, отказываться от феминизма в строгом смысле, который именно о женщинах. которые конечно разные, но всё же что-то их объединяет, раз уж мы используем слово «женщины», нет?

поэтому, если говорить всё-таки о феминизме, по-моему было бы правильнее говорить всё ещё о либеральном, радикальном, социалистическом и т. д. феминизмах, но — с интерсекциональной оптикой. потому что без неё никуда, но базой она при этом быть не может. такое моё мнение.

я не помню, то ли я это прочитала у Люс Иригарей, то ли в какой-то статье про неё, то ли придумала сама, но короче. мы часто о половом различии думаем, как о проблеме и бедствии, а что если увидеть в нём какое-то собственное позитивное содержание?

(этим в общем и занималась Иригарей и другие французские постструктуралистские феминистки: попыткой освободить различие от репрессии, помыслить его как нечто ценное, важное и даже революционное)

ну и вот, одна из таких позитивных вещей — это принципиальная множественность и нетотализируемость человека. ведь половое различие что означает? что человек всегда или мужчина, или женщина. не бывает человека вообще. (о небинарности не говорю, потому что это совсем другой теоретический язык, ну и в любом случае — половое различие существует в доминантом патриархатном дискурсе, который существование небинарности отрицает.) но ведь это значит, что ни один человек не может говорить за всех людей. никто не может представлять всех, всегда останутся те, кого он не репрезентирует, не обозначает, за кого он не говорит. если человек = мужчина, то целая половина человечества выпадает.

но эта логика в принципе распространяется на всё: не может существовать одной-единственной фигуры, которая бы охватывала и представляла всех, любая попытка создать такую фигуру — это насилие и репрессия. получается, что половое различие, понятое правильно — это мощный удар по любой тотализирующей логике, по любому универсализму, по, прости господи, фаллогоцентризму и по политике репрезентации. мы всегда и изначально множественны, различны, несводимы к одному.

ну и конечно эту логику нужно продолжать и на другие категории. то есть люди несводимы к одному, потому что они мужчины и женщины, — но также и женщины в свою очередь тоже несводимы к одному, и так далее.

возможно это звучит консервативно, но мне бы хотелось, чтобы в обществе будущего различные связи между людьми становились более прочными и важными, а не чтобы всё дальше и дальше развивался тренд на непостоянство и независимость.

и в этом плане мне очень-очень нравятся идеи донны харауэй про making kin: выстраивание сетей взаимных обязательств и доверия помимо кровного или даже видового родства (нечеловеческие животные — это тоже kin), но сетей, нацеленных на то, чтобы длиться и продолжаться. важно изобретать новые формы этого «странного» родства: она например говорит про ритуалы «усыновления/удочерения» взрослых людей, чтобы семья/сообщество/племя/коммуна могли образовываться и таким способом. причём разумеется эти связи не должны быть насильственными, любые изменения должны быть возможны, но мне кажется, что бо́льшую ценность нужно видеть в связях, а не в возможности их разорвать в любой момент.

мне это движение от патриархального старого устройства общества через капиталистическую атомизацию к новой связности, как я его вижу, напоминает гегелевскую триаду «семья — гражданское общество — государство». не в буквальном значении этих слов, конечно. но в том смысле, что негативность капитализма была нужна, чтобы уничтожить внешние, насильственные связи между людьми («семья»), но атомизированность («гражданское общество») — это не конец движения, но расчищенное место для интеграции и связности на новом уровне («государство»). только вместо «государства» у нас будет making kin.

часто говорят, что домашние животные для современных городских жителей — это суррогат ребёнка, рождение которого затрудняется из-за экономических и жилищных условий, инфантилизма, нацеленности на реализацию в других сферах и т. д.. забота (чрезмерная по меркам прошлого) и эмоции, направленные на животное, оказываются смещёнными с «правильного» объекта на «неправильный», и вместо нормальной прокреации люди перенаправляют предназначенный ей импульс на бесплодные и бессмысленные причитания над котиком. это, в зависимости от деталей, истолковывается либо как тревожный симптом времени, либо как достойная осуждения безответственность нынешнего поколения.

но что, если это не влечение к рождению ребёнка перенаправляется на «неправильный» объект, но наоборот, влечение к межвидовой заботе наконец-то преодолело смещение и нашло «правильный»? что, если рождая и воспитывая собственных детей, мы до сих пор бежали от истины этого влечения в своеобразный нарциссизм: ведь ребенок — это буквально продолжение тебя, животное же — радикально другой. может быть, истина заботы, гостеприимства и родительства вполне раскрывается только при встрече с радикально другим, а не с подобием себя? может быть, нам и правда нужно, как в утопии, описанной у донны харауэй, меньше рожать, и больше связывать себя с другими видами, вплоть до симбиоза?

а может быть, нам просто стоит меньше обесценивать жизнь и влечения других людей, сравнивая их со своими...

(атака на родительство носит риторический характер. конечно же я не считаю его незрелым или нарциссическим — не более, чем что-либо другое)

я понимаю, что под влиянием ревности делается очень много плохих вещей, и совершенно точно их осуждаю. но чего я не понимаю, так это когда говорят, что ревность должна исчезнуть, ревновать нельзя и т. д.

ревность — это аффект. это сложная эмоция. говорить, что она «должна исчезнуть» — это всё равно что говорить, что должен исчезнуть гнев, или что завидовать нельзя. зависть, кстати, тоже не очень приятная и популярная эмоция, но как бы люди от этого не перестают её испытывать. что «должно исчезнуть» — так это культурная нормализация плохих вещей, которые иногда делаются под влиянием ревности: гиперконтроль, абьюз и так далее. да даже домашнему боксёру или убийце посочувствуют, если он это сделал из ревности. и это пиздец! вот с этим нужно бороться, а не с самой эмоцией ревности как фактом.

ревность — это, простите мне мои психоаналитические* склонности, важнейший негативный аффект, через который проходит ребёнок в самом начале жизни, когда обнаруживает, что у мамы есть кто-то ещё кроме него. нормально ли вести себя как этот ребёнок уже во взрослой жизни? нет! но нормально ли испытывать эту эмоцию? не менее, чем любую другую эмоцию.

аффекты нужно не репрессировать и осуждать, а признавать и осмысливать. какими бы «социально неприглядными» они не были. потому что они никуда не исчезают, если запретить себе о них думать и говорить, и они ещё обязательно вернутся — в форме невроза или ещё чего-нибудь. короче. нельзя называть эмоцию плохой и пытаться убедить себя, что её нельзя испытывать. бороться нужно не с отдельными эмоциями (ревностью, завистью), а с нормализацией пиздеца, который ими оправдывают. сами эмоции нужно принимать, осознавать и прорабатывать.

*кстати насчёт психоанализа. жижек говорит, что современность, в отличие от того, что было сто лет назад — время перверсии, а не невроза. само по себе это спорно (мне кажется, большинство людей всё так же невротики), но вот дискурс явно сместился в эту сторону. в этом смысле фраза «я никогда не испытываю ревности» подходит именно перверсивному дискурсу, потому что перверсия — это абсолютная уверенность в том, что ты доставляешь другому наслаждение, в отличие от невроза, который есть бесконечное сомнение и вопрошание «чего ты хочешь?». невротик постоянно сомневается, любит ли его другой, имеет ли он в виду на самом деле то, что говорит, отсюда ревность. а перверт такими вопросами не задаётся, ему всё ок!

при этом мне, снова скажу, не кажется, что все действительно стали первертами, но общественный дискурс как будто скорее поощряет такую позицию уверенности в чужом наслаждении, и скорее осуждает невротическое сомнение.

знание — это уподобление, мимикрия. несмотря на всю критику «отражающей» теории знания, в непосредственном опыте мы ощущаем его именно так: у-знать что-то вовне значит при-своить, перенести его внутрь, будь то образ, структура или закон — узнавая нечто, мы переносим его извне вовнутрь и сохраняем там. но ведь это значит, что наша «внутрь» становится более похожей на «вне», подобной «вне». чем больше знания — тем гомологичнее мы миру. абсолютное же знание доступно только богу, который, если следовать спинозе, полностью совпадает с миром, тождественнен ему.

в этом контексте переживание депрессии как невыносимого знания («теперь я знаю, как всё на самом деле: мир не имеет смысла, я ничтожен, всё умирает») приобретает троякий смысл. с одной стороны, депрессия — это действительно в некотором роде уподобление миру: депрессивный больной сливается со своей кроватью, комнатой, теряет границы собственного тела, покрывается грязью, пылью и ветошью, как превратившийся в жука грегор замза. с другой стороны, истины, открывающиеся в депрессии, едва ли можно назвать «искажениями» — наоборот, искажением скорее является здоровое состояние, в котором мир кажется осмысленным, а собственное «я» — ценным и значимым. с третьей стороны, насколько же колоссальной оказывается меланхолия бога, знание которого абсолютно и совпадает с миром?

люди часто говорят, мол, да, проблемы экологии наверное существуют, но с какой стати мне беспокоиться о какой-то природе, когда у нас есть более насущные проблемы: классовое неравенство, угнетение женщины, отсутствие демократии и т. д.? и это довольно логично! но дело в том, что так называемые проблемы экологии — это не беда природы или планеты (чем бы они не являлись) — это наша беда, это то, что ударит по нам, и именно поэтому так важно ими заниматься. «природа» (и тем более «планета») выдерживала и не такое. массовое вымирание видов, которое сейчас происходит — не первое в её истории, а шестое. но не нужно торопиться и делать из этого вывод, что тогда всё в порядке и не о чём беспокоиться, как делают «скептики». потому что не о чём беспокоиться с абстрактной точки зрения планеты, а вот с нашей человеческой точки зрения — ещё как есть о чём. потому что поднятие уровня моря, повышение средней температуры, засухи и ураганы — это социальные проблемы. от них страдают и умирают люди. и с ростом температуры эти проблемы приведут к очень серьёзным последствиям для нас. разрушение прибрежных городов, голод, невообразимые армии беженцев с юга на север и с берега на сушу, рост ксенофобии и фашизма. войны. очевидное и крайне серьёзное усугубление всех тех «более важных» вещей — классового и гендерного угнетения, политической несвободы и так далее.

поэтому мне кажется неприемлемой риторика, которая конструирует природу как нечто такое страдающее, что мы должны мужественно спасти — такая риторика не только ложна, она ещё и вредна, поскольку делает зелёную политику чем-то типа благотворительности или гуманитарной помощи. а нужно вместо этого осознать глобальное потепление как социальную и политическую проблему, причём наверное первую в истории проблему действительно всемирного масштаба, которая затронет всех так, как не снилось мировым войнам.

конечно, сопереживание другим видам и желание их спасти — это важно. но во-первых, это должны быть конкретные другие, а не абстрактная природа, а во-вторых и главных — нужно понять, что мы с ними связаны и находимся в одной лодке. что спасение нужно нам всем.

простая и важная вещь про насилие — мы склонны замечать его, когда оно направлено против текущего положения дел, и полностью игнорировать то насилие, которое этот самый порядок дел устанавливает и поддерживает. преступник совершает насилие, полицейский — нет. террорист совершает насилие, антитеррористические меры безопасности (во всей их колоссальности) — нет. протестующие и революционные массы совершают насилие, армия, введённая для их подавления — нет.

особенно хитро скрывается экономическое принуждение, на котором стоит вся наша экономика. это как бы вообще не принуждение, это как бы свободный выбор, контракт между равными. издевательские условия работы курьером? нелегальная миграция? проституция? свободный выбор. тот факт, что для лечения и, следовательно, выживания, иногда (а кое-где регулярно) требуются огромные суммы денег, для крыши над головой — тоже, воспринимается как норма и естественное положение дел, а вот призывы к перераспределению и к изменению системы — это типа экстремизм.

но по-моему экстремизм — это сама эта система, где ты умираешь, если у тебя недостаточно денег на лечение, или оказываешься на улице, если нет денег на аренду, или продаёшь своё тело и работаешь в унизительных и вредных для здоровья условиях, чтобы не голодать, и всё равно недоедаешь.

в общем, с насилием нужно быть внимательными — иногда оно оказывается реакцией на намного более мощное и всеохватывающее насилие, которое нам при этом даже не кажется насилием, а кажется нормой.

одно дело — отрицать представление о том, что у всех, кого воспитывали как девочек, абсолютно одинаковый опыт и социализация (то же с мальчиками). это дело правильное, потому что это представление ложное, очень примитивизирующее и вредное как для познания нашей социальной действительности, так и для определения программы действий по преодолению угнетения. но совсем другое дело — и я неоднократно встречала такое мнение у «критиков радфем» — утверждать на основе вышесказанного, что У Всех Всё Индивидуально, никаких обобщений делать вообще нельзя, и никакого сходства между опытом, например, двух женщин вообще может не существовать, а если оно существует — то это случайное совпадение.

это представление ещё более вредное, чем первое, потому что оно вообще не оставляет места ни для анализа, ни для политики — кроме абстрактного либерального гуманизма в стиле «давайте люди не будут плохими, а будут хорошими, и всё будет хорошо». те, кто так говорят, выплёскивают с водой ребёнка: пытаясь отказаться от ошибочных моментов теории, они отказываются от теории вообще, откатываясь назад на до-феминистскую позицию.

конечно же, сходства существуют. мы не абстрактные индивиды в вакууме, мы встроены в одни и те же системы, находимся в одних и тех же дискурсах, наш опыт всегда разделён с кем-то ещё. другое дело, что всё намного сложнее, чем бинарное деление на девочек и мальчиков, — но из факта, что это бинарное деление не само по себе висит в вакууме, и что оно проявляется в миллионе разных контекстов, пересекается с другими факторами и т. д., не следует, что его вообще нет.

нельзя отрицать, что женщины в целом — во всяком случае, в конкретном историческом и социальном контексте — имеют между собой нечто общее. это не означает возврата к эссенциализму. не существует одной универсальной черты или обстоятельства, которые бы объединяли женщин как группу — скорее можно говорить о женщинах как о серии, которая производится в конкретных исторических условиях через набор дискурсивных и материальных условий и практик. этот набор, вероятно, невозможно свести к чёткому нумерованному списку, и он безусловно меняется от общества к обществу и от момента к моменту, однако само место «женщина» в социальной структуре остаётся всегда, потому что эта социальная структура — патриархат. и об этом, по-моему, нужно помнить, как бы критично мы не были настроены по отношению к эссенциализму.

недавно я думала о программе курса «современные проблемы философии» в своём университете. каждое занятие там посвящено одной теме, которая в современной философии считается проблемной и активно обсуждается. «объект». «субъект». «материя». «различие». «природа». «техника». «женщина». вот эта последняя тема меня, конечно, интересует больше всего — и не только в том смысле, что я феминистка и занимаюсь феминистской философией, но и в смысле самого наличия этой темы в ряду других. почему «женщина» — это одна из тем наряду с «природой» и «техникой»? почему нет темы «мужчина»? почему половина человечества — среди которых есть и те, кто занимается этой самой современной философией — вынесена в одну специальную категорию как объект познания наряду со множеством других подобных объектов, в то время как другая половина среди этих объектных категорий отсутствует, как бы вынесена за скобки и парит надо всем многообразием тем? женщины относятся к категории «женщина», а мужчины не относятся ни к какой, они могут и про субъект, и про материю, и про различие говорить, а если захотят, то и про женщину, — сами они при этом не являются специфическим объектом в ряду других. реальные эмпирические женщины-философини тоже, конечно, не обязательно занимаются проблемой «женщина», однако как объект они отнесены к этой категории. почему так? (это, как и все предыдущие, риторический вопрос.)

это не претензия к курсу или университету (я очень их люблю и ценю), это претензия к самой структуре современного знания — причём эта структура наблюдается даже там, где её, казалось бы, ждёшь менее всего. на другом курсе, «гендерная социология», у нас было занятие, посвящённое новой феминистской материалистической философии (карен барад, астрида нейманис, вики кирби и т. д.). эти тексты вызвали у большинства моих одногруппниц — разделяющих феминистские ценности, чувствительных к гендерной проблематике — недоумение и вопрос: что в этом феминистского? почему эти тексты — про элементарные частицы и их взаимодействия, про климатические изменения, про тело и его взаимопроникновения с ветром, токсинами, другими телами — называются феминистскими? это же размывает само понятие «феминизма» — этак можно про что угодно написать и назвать это феминистской философией!

хотя мне кажется, что «феминизм» этих текстов, которые действительно далеко не всегда «про женщин», довольно очевиден, отчасти эти вопросы справедливы. действительно, карен барад, которая создаёт буквально новую онтологию, не пишет феминистский текст в узком смысле, хотя её мысль и инспирирована более очевидно феминистскими авторками. это не «от женщин, про женщин, для женщин» — это «от женщин, про всё». она не вмещается в узкую категорию знания в ряду других: «онтология», «этика», «феминистская философия» — или «материя», «субъект», «женщина». она, будучи женщиной, вдохновлённой женской традицией, отказывается сосредотачивать свой «женский» взгляд исключительно на «женской» проблематике, она претендует на универсальность, на всё.

мне бы хотелось именно такого. мне бы хотелось, чтобы женская/феминистская проблематика, женский/феминистский взгляд перестали довольстваться своим чётко огороженным загончиком, чтобы партийность и партикулярность феминизма осмелилась заявить о своей универсальности — как партийность и партикулярность пролетариата претендует на всеобщую истину. я хочу, чтобы феминизм пересекал дисциплинарные границы и мембраны, как вирус, поражая и захватывая все области знания: чтобы онтология стала феминистской онтологией, этика — феминистской этикой. и чтобы через сколько-то лет в курсе по истории философии проходили, как когда-то раньше женский взгляд был ограничен внутри отдельной категории в ряду других, а мужской претендовал на универсальность и нейтральность.

такое странное ощущение, когда просыпаешься, помня только что приснившийся сон, думаешь про него, восстанавливаешь детали, смеёшься или удивляешься, а потом засыпаешь снова — и после второго пробуждения прекрасно помнишь все эмоции по поводу того сна, но не сам сон. при попытке его восстановить натыкаешься на глухую стену. при этом помнишь, что было что-то забавное, или страшное, или интересное, то есть свои эмоции, но по поводу чего они были — абсолютно непонятно. очень странное ощущение. мне кажется, это один из редких случаев, когда ты самостоятельно сталкиваешься (вернее, не-сталкиваешься) с собственным бессознательным, переживаешь непосредственно тот факт, что сознание — это не вся психика, а только маленькая её комнатка, и кто знает, что там происходит в других комнатах за закрытыми во время бодрствования дверями.

немного про феминизм и психоанализ. критика фрейдизма как мизогинного стала общим местом, особенно когда речь заходит о концепциях типа кастрационного комплекса, зависти к пенису, вообще полового различия. хотя фрейда очевидно есть за что в этой области критиковать, важно помнить простую мысль феминистки джулиет митчелл: психоанализ (во всяком случае фрейдо-лакановский) нужно понимать не как нормативную рекомендацию по созданию патриархатной реальности, но как её, ну, анализ. и в этом смысле какие-то неприятные и неблагородные вещи, о которых может говорить психоанализ, необходимы, и без понимания того, как они работают сейчас, невозможно перейти к благородным проектам феминистской теории.

кстати, в каком-то смысле фрейд был даже ближе к феминизму, чем его последователи, критиковавшие его за мизогинию. во всяком случае фрейд настаивал на том, что различие между полами — это не естественно данный факт, как и гетеросексуальное влечение, и кастрационный комплекс был у него как раз той операцией, которая это различие создаёт. критики же фрейда считали что эта идея унижает женщину, что женщина обладает самостоятельной позитивной сущностью, что женщина не определяется нехваткой. но для этого им — от юнга до мелани кляйн — приходилось постулировать мужской и женский пол как нечто естественное, заранее данное, завязанное на, например, анатомию, — между тем как для фрейда (и потом лакана) половое различие — это не условие, а проблема, которую нужно объяснить. ну и мне кажется, что довольно понятно, какая из этих двух позиций более продуктивна с точки зрения феминизма!

почти всегда, когда читаю какие-нибудь объяснения на пальцах, чем одни феминизмы отличаются от других, очень обидно за социалистический/марксистский феминизм, а точнее за его отсутствие в тексте...

серьёзно, это же очень сильная и теоретически обоснованная позиция, которая противопоставлена как радикальной, так и либеральной, да и интерсекциональности (в популярном понимании, по крайней мере) тоже. очень грубо говоря, соцфем, как и радфем, понимает угнетение женщины как системное, но отказывается считать патриархат какой-то вещью в себе, независимой от экономического базиса, и говорит скорее о взаимодействии капитализма и патриархата. то есть это с одной стороны действительно две отдельные системы, а с другой — они неразрывно связаны, потому что капитализму нужна бесплатная социальная репродукция в семье и дешёвая — вне её, и он переизобретает господство мужчин над женщинами заново.

собственно, основная теоретическая проблема радфема в его аисторичности и некотором идеализме (мол, патриархат — это не про материальные отношения, тут что-то другое, культурное, психологическое или даже биологически заданное). соцфем в этом плане — шаг вперёд (по моему скромному мнению): учитывая и культуру, и биологию, он вписывает их в исторический материалистический контекст.

что касается (популярно понятой) интерсекциональности, то в отличие от неё соцфем, хотя и учитывает тоже разные системы угнетения, объединяет он их не с помощью какой-то загадочной матрицы доминирования, но через капитализм как всеобъемлющую структуру, которая встраивает в себя расизм, сексизм, гетеронормативность и так далее.

так что вот так!

ТАКЖЕ мы на этой страничке любим постструктуралистский (за критику и деконструкцию фаллогоцентризма), психоаналитический (за внимание к субъекту и бессознательному женщины), постколониальный (потому что заебали колонизировать), кибер- и ксено- (за панк и футуризм) и другие хорошие и разные феминизмы!!!

вопрос с аск.фм:

Привет, можешь для стопроцентной технарицы, у который была натянутая тройка по обществознанию, объяснить, что значит утверждение "гендер перформативен" и как это соотносится с транс людьми и гендерной дисфорией, если соотносится вообще?
________

смотри. перформативность гендера значит, что гендер — это не какая-то существующая внутри человека, в его психике или ещё где-то сущность, а повторяющая серия действий. как постоянно разыгрываемый спектакль — с той разницей, что в спектакле человек играет сознательно, а исполнять гендер человека обучают с детства (и контролируют правильность этого исполнения).

вообще идея перформативности — это из лингвистики. остин обратил внимание, что, вопреки обыденному представлению, язык далеко не всегда используется для простого обмена информацией: высказывания могут быть перформативными, то есть совершать некоторое действие сами по себе. типичный пример — когда на свадьбе говорят «объявляю вас мужем и женой», это не просто сообщается какая-то информация, а вносятся какие-то изменения в реальность (два человека начинают считаться супругами, и это имеет легальные, экономические и т. д. последствия).

ну вот, а джудит батлер (создательница теории перформативности гендера) такая: а что если с гендером так же? если он существует в форме таких же перформативных актов? причём это «исполнение» гендера начинается ещё до рождения человека — доктор говорит «у вас девочка», и это вносит изменения в мир: родители заранее начинают выстраивать отношения к ней, покупают розовые одёжки и т. д. и с самого рождения ребёнка окружают такими перформативными актами, которые в каждый момент «делают из неё девочку», и сама она эти акты привыкает повторять: сказала о себе в женском роде — исполнила гендер, надела юбку — исполнила гендер. само тело при этом тоже может рассматриваться как перформативное: это тело увидели и приняли за «женское» — исполнили гендер.

а вот когда по какой-то причине что-то в этом перформансе идёт не так — будь то ненормативное тело, сознательное нарушение норм поведения и внешности, трансгендерный переход и т. д. — гендер тут же разваливается и человек начинает подвергаться мощному нормализующему давлению, чтобы вернуть перформанс в рамки допустимого.

как ни странно, напрямую к трансгендерности эта теория не относится и о причинах гендерной дисфории ничего не говорит. однако, что важно, представление о гендере как перформативности может вообще стереть границу между транс- и цисгендерными людьми. потому что мы привыкли считать, что гендер это какая-то внутренняя сущность, и у транс-людей она чему-то там типа не соответствует, а тут оказывается, что ни у кого никаких сущностей нет, и все наравне друг с другом исполняют (осознанно или нет) спектакль. в том числе самим своим телом.

да, и важное дополнение к предыдущему посту! аналогия со спектаклем может ввести в заблуждение — что, мол, гендер это всего лишь наряд, который можно в любой момент поменять как захочется. батлер неоднократно высказывается против такого понимания. гендер это спектакль — но он 1) принудительный (и его нарушение наказывается), 2) исполняется не только самим человеком, но и накладывается на него извне, и 3) не исполняется свободной личностью по своему желанию, а предшествует появлению этой личности и формирует её. по батлер, нет «безгендерных» субъектов, которые существуют до исполнения гендера — само это исполнение создаёт их как субъектов. поэтому гендер не меняется по щелчку пальцев, и поэтому мы сами так цепляемся за его нормативность как в отношении себя, так и в отношении других.

более того, по батлер это всё значит, что от гендера вообще нельзя взять и отказаться, потому что те, кем мы являемся сейчас, конструировались с его помощью. в этом смысле любой, даже самый радикальный, революционный и субверсивный гендерный перформанс будет всё ещё гендером — просто таким вот странным, ошибочным и ненормативым. поэтому, собственно, она и предлагает в качестве стратегии пародирование гендерных норм, создание каких-то других перформансов, по которым было бы очевидно, что они не отражают естественную сущность, а просто являются спектаклем (например — драг). и это должно постепенно расшатывать кажущуюся натуральность гендера и вскрывать его иллюзорность.

(также всё это не значит, что с батлер во всём нужно соглашаться, но прислушиваться к её аргументам определённо стоит)