утилитаристская этика, которая так или иначе доминирует в современности, предполагает, что каждый человек стремится максимизировать своё удовольствие и минимизировать страдание. часто это также дополняется представлением о том, что стремление это изначально рационально, и от возможных его искажений и ошибок (например, предпочтения меньшего удовольствия сейчас — большему удовольствию в будущем) можно избавиться с помощью психотерапии или самодисциплины. между тем — и на это обращал внимание ещё дэвид юм, — хотя в нашей душевной жизни очевидно присутствуют как удовольствия, так и страдания, мы не можем обнаружить принципа или закона, который бы объяснял, почему мы стремимся к одним и избегаем других. в современном рациональном дискурсе эта проблема как будто решается с помощью переворачивания: удовольствие определяется как естественное приятное ощущение от удовлетворения потребностей, и, следовательно, вопрос о том, почему мы к нему стремимся, не стоит, — оно просто по определению является тем, к чему мы стремимся. однако такое решение вызывает вопросы: как из-за самого постулирования удовольствия как желанного по определению (это сомнительный ход), так и потому, что, как свидетельствует опыт, далеко не всегда наши действия можно легко объяснить стремлением к удовлетворению потребностей (иначе понятие потребностей разрастается до невообразимых размеров).

зигмунд фрейд постулировал принцип удовольствия как один из фундаментальных законов психики, однако также задавался вопросом: почему этот принцип существует, откуда проистекает его всемогущество? определив удовольствие как минимизацию психического напряжения и проанализировав ряд ситуаций, которые, казалось бы, противоречат принципу удовольствия (повторяющиеся кошмары у людей с тем, что мы сейчас бы назвали ПТСР, стремление пациентов заново воспроизводить травмировавшие их однажды события в процессе переноса и т. д.), фрейд пришёл к странному выводу: чтобы принцип удовольствия мог существовать, необходим некий другой, более фундаментальный принцип — или, скорее, его «другая сторона». для того, чтобы в своей эмпирической жизни мы стремились к удовольствию — то есть минимизации психического напряжения, — нужен закон более высокого уровня, который бы требовал, чтобы всякое возбуждение было связано, а всякая неоднородность стремилась к однородности и неподвижности.

но предел однородности и неподвижности для живого организма — это смерть. таким образом, выходит, что принцип удовольствия находится в подчинении у влечения к смерти.

сам фрейд — признавая спекулятивность своих размышлений — полагал влечение к смерти фундаментальным свойством всего живого, некой «упругостью», «консервативностью» живой материи, её стремлением вернуться к предыдущему состоянию — которое, в конечном итоге, является неорганическим. однако даже если не соглашаться с метафизическими спекуляциями фрейда, нужно признать: для того, чтобы стремление к удовольствию властвовало в нашем опыте, необходим более фундаментальный принцип, дающий ему это право — и этот принцип сам должен находиться по ту сторону удовольствия. поэтому ни одна теория, полагающая стремление к удовольствию само собой разумеющимся, главным законом психики, не будет полноценной.

нет никаких сомнений в том, что люди, считающие, что религия — это мизогинная идеология, которая никак не может сочетаться с феминизмом, и что всем верующим женщинам немедленно нужно её отвергнуть, чтобы стать феминистками, сами абсолютно свободны от всякой мизогинной идеологии.

идеологию нужно искать не там, где она очевидно есть, а там где её, как кажется, нет. потому что именно в тех местах, где её как бы нет, особенно полезно и удивительно обнаруживать, что она всё-таки есть.

очень простая и интересная мысль у брайдотти: все эти постмодернистские отказы от субъекта, от идентичности, становление-другим, становление-женщиной и т. п. — это всё хорошо, когда ты всегда был этим субъектом и имел голос, а теперь просто проходишь через некоторый кризис. но реальные эмпирические женщины (и вообще другие) к этой истории особенного отношения не имеют: чтобы деконструировать субъект, нужно, чтобы было, что деконструировать; чтобы ускользнуть из стабильных форм символизации, нужно, чтобы они до этого тебя уже символизировали; чтобы от чего-то избавиться, нужно это сначала приобрести. реальные женщины же всегда и так занимали место бессубъектного и несимволизируемого. им просто нечего терять, не от чего отказываться — на протяжении истории у них ничего не было. и отсюда в феминизме, наверное, постоянное и неснимаемое напряжение между утверждением идентичности и стремлением её разрушить.

в 1967 году в рамках проекта, посвящённого исследованию нового поколения американцев, был снят документальный фильм Shulie, героиней которого стала 22-летняя студентка художественного колледжа Шуламит Файрстоун.

вскоре после съёмок она присоединилась к растущему радикально-феминистскому движению, стала видной фигурой в нём, а в 1970 г. написала «Диалектику пола»: «демонический» текст радикального феминизма, амбициозное и скандальное исследование патриархата, возводящее всё угнетение в человеческом обществе к изначальному угнетению женщин мужчинами в биологической семье, и призывающее к радикальным революционным преобразованиям, преодолению природы, снятию бремени рождения детей с женщин и уничтожению полового различия как такового.

фильм Shulie никогда не был обнародован. однако в 1997 году режиссёрка Элизабет Субрин обнаружила запись — и сняла свою Shulie, кадр по кадру копируя оригинальный документальный фильм, на этот раз с актёрами.

в фильме Субрин Файрстоун (которую играет Ким Сосс) рисует, рассуждает об искусстве, времени, депрессии, работает на полставки на почте и ни разу не говорит слово «феминизм». фильм вызывает странные чувства, в первую очередь потому, что он находится в сложных отношениях со временем: портрет случайной представительницы нового поколения, которая, по собственному признанию, сама себя с этим поколением совсем не соотносит, и про которую мы, в отличие от съёмочной группы, заранее знаем, что через три года она станет невероятно известной... только эти три года уже давно прошли, ведь мы смотрим не оригинальную запись, а копию, снятую спустя тридцать лет, и сама она уже совсем не та студентка арт-колледжа, и поколение уже никакое не новое, и «Диалектику пола» уже успели забыть.

в общем, это интересный, мало на что похожий опыт, красивое и сложное искусство, и я вам рекомендую его посмотреть.

https://youtu.be/7daCKeRQ6t4

апелляции к природе и биологии традиционно всегда были любимым инструментов консерваторов и сторонников статуса кво, которые в как бы нейтральной объективированной форме природы закрепляли и натурализировали свои совсем не нейтральные ценности и нормы. однако это не значит, по-моему, что нужно отказаться от природы и объявить её дурным идеологическим конструктом. я думаю, что нужно захватывать почту, телефон, телеграф, железнодорожные станции, и природу тоже. потому что натуралистические аргументы — это не природа сама по себе. нужно отбить природу у либерально-капиталистической идеологии, у патриархата, соцдарвинизма и эссенциализма, и показать, что она может быть странной, изменчивой, пластичной, способной к солидарности и к взрывам энергии, что в ней есть бесконечный революционный потенциал.

в конце концов, как бы консерваторы не цеплялись за натуралистические аргументы в пользу своего порядка, сама природа — на нашей стороне. потому что мы живые, а они уже давно мёртвые.

память не имеет необходимого отношения к прошлому. фиксация событий прошлого (на письме ли, в переплетении синапсов мозга) нужна, чтобы всегда прочитывать её в настоящем; то, что она отсылает к событиям, случившимся в абсолютном времени до момента её воспроизводства, ничего в сущности не значит. это «прошлое» — не более чем ярлычок или указатель.

настоящее припоминание может относиться к прошлому (в этом случае оно часто искажает никому кроме историков не нужную «реальную» последовательность событий), но точно также припомнить можно и настоящее, и будущее. вспомнить — значит обернуться, раздвоиться, а раздваиваться способно не только прошлое.

вспомнить настоящее — значит замереть и обернуться, охватить его взглядом, услышать, как его разрозненные элементы, подвешенность и тревога, тоска и радость, уплотняющиеся границы и схлопывающиеся расстояния складываются друг с другом как паззл, словно подгоняются друг к другу фотографии, голос и почерк человека, которого ты никогда не видел, — как разъятые части соединяются в одно и подсвечиваются единственным, ни на что не похожим светом. вспомнить настоящее — это ощутить по нему ностальгию.

вспомнить будущее же — это представить момент, когда ты однажды попытаешься воспроизвести это подсвеченное ностальгией вечное настоящее, это пространство, этот голос, — но вернуться не получится: на месте неповторимой чудесной вещи окажется пустота. вспомнить будущее — значит ощутить ностальгию по невозможности памяти.

либерализм производит впечатление чего-то сознательного, сконструированного, над-природного: общественный договор, вырывающий нас из природного состояния, уравнивание очевидно разных индивидов перед универсальным законом, тождественность граждан друг другу. однако в действительности это уравнивание имеет оборотную сторону: натурализацию различий. создание универсального поля гражданского общества и государства, где все равны, подразумевает отсечение «естественной» стороны существования, выведение её за пределы этого поля.

я имею в виду разделение сфер публичного и частного. в сфере публичного господствует универсальный закон, перед которым все равны; в сферу частного, к которой относятся, помимо прочего, личные и экономические отношения между людьми, закон стремится вмешиваться как можно меньше. но это значит, что если системное неравенство существует в сфере частного, о нём просто невозможно говорить как об общественном явлении (и предпринимать действия по его преодолению) до тех пор, пока оно не всплывёт на уровне публичного — например, в виде несправедливых законов.

и даже более того: это неравенство может не просто существовать само по себе, но обосновывать существующий строй, служить ему. например, разделение труда в семье (тот факт, что женщины выполняют неоплачиваемый труд по социальной репродукции) идёт капитализму на пользу, нужно ему. до определённого момента само существование женщины было исключено из публичной сферы: её репрезентировал её муж, сама же она полностью была погружена в «естественный» труд по его обслуживанию. сейчас право голоса у женщин есть, однако силы, разделяющие женщин и мужчин и налагающие на женщин дополнительные обязательства в личной и семейной — частной — жизни, продолжают действовать — и всё ещё в значительной степени оставаться под защитой приватности и естественности.

при чём тут натурализация различий? при том, что если, смотря с позиции закона и гражданского общества, мы видим, что какая-то группа людей ведёт себя определённым образом и склонна следовать определённой судьбе, мы будем склонны приписать этот факт природе этих людей. с позиции закона (если закон хорош) все равны. выбор жизненного пути, личных отношений, карьеры — это свободный выбор, лежащий в сфере частного. если же люди с общими признаками снова и снова совершают похожие выборы — значит, они просто по своей природе к этому склонны. это значит, что женщины чаще предпочитают семью развитию, выбирают «женские» сферы деятельности, украшают себя, выполняют работу по уходу и заботе не потому что на них действуют какие-то системные механизмы угнетения, а просто потому что они, ну, такие. по природе. ведь говорить о системных механизмах угнетения в сфере частного невозможно, потому что в ней — якобы — не существует ничего кроме личного дела и свободного выбора.

решила снова написать о том, почему, на мой взгляд, левому движению нужен психоанализ.

левая теория (в первую очередь марксистская) исходит из того, что человек — это производное своих общественных условий, что субъект истории — это не отдельная личность, а, например, класс. и когда мы хотим изменить общество, мы должны менять его системно: на уровне экономики, социальных институтов и норм, символического порядка. это не значит, что эти изменения должны обязательно происходить «сверху», совсем нет, — скорее этот «верх» (то есть детерминирующие структуры в разных вариантах, от экономики до культуры) является тем, что само должно быть изменено, чтобы «низ» (наше индивидуальное существование) изменился в лучшую сторону. то есть нам плохо, потому что условия жизни плохи и несправедливы, нужно их изменить, и наша жизнь также изменится к лучшему.

и я полностью согласна с такой позицией. но, на мой взгляд, в её конструкции часто оказывается пропущено одно очень важное звено, а именно — наше индивидуальное желание поддерживать существующий несправедливый порядок.

марксизм объясняет это желание идеологией: мы поддерживаем несправедливость потому что мы некоторым образом обмануты, а если бы мы обладали полным знанием, мы бы все восстали (и для этого и нужны левая теория, партия, группы роста сознания, кружки и т. д.). но если бы это было так, революции происходили бы значительно проще и быстрее, тем более — сейчас, когда знание распространяется так легко. на мой взгляд, ригидность, консерватизм существующего общества невозможно свести к подавляющим нас идеологии и власти, которые не дают нам осознать действительность и взяться за её изменение. на мой взгляд, всё это нельзя объяснить без признания того, что мы сами этого хотим: хотим быть маскулинными мужчинами и феминными женщинами, хотим иерархии и авторитета, хотим неравенства и товарного производства.

это звучит как опасная мысль, но подождите: я не хочу в консервативном духе сказать, что мы сами виноваты и сами заслуживаем всех этих плохих вещей. я хочу сказать, что мы как субъекты производимся не просто как пассивные жертвы подавления, но как активно желающие его, потому что мы не знаем другого существования. и это желание не является сознательной политической установкой, которую можно легко отбросить после умной книжки, это желание происходит из самой глубины нашего существа, потому что наше существование возникает как зависимое.

и именно здесь нам необходим психоанализ. потому что психоанализ — это теория о бессознательном желании и о возникновении субъекта.

опасность левой политики без внимания к бессознательному желанию заключается в том, что вытесненное возвращается, а это значит, что, отвергая власть и фашизм в их очевидных формах и не прорабатывая наше желание по отношению к ним, мы открываем дверь для их возврата в новой форме. (именно этим, на мой взгляд, можно объяснить такие разные вещи как перерождение октябрьской революции в сталинизм и, например, тяготение изначально освободительного движения радикального феминизма к эксклюзивности и консерватизму.) короче говоря, субъект безусловно определяется внешними условиями, но и сами эти условия зависят от бессознательного желания субъекта. и поэтому невозможна революция без революции бессознательного, а она невозможна без знания об этом бессознательном. для чего и нужен психоанализ.

так называемых ресурсов планеты хватит на всех с очень большим избытком. их нехватка в каких-то частях мира связана с экстремальным неравенством, созданным капитализмом, а вовсе не с каким-нибудь перенаселением. и продвигая риторику о том, что нам надо бы рожать поменьше, а то планета под нами задыхается, мы перекладываем ответственность за неравенство на основных жертв этого неравенства, потому что те, у кого всё хорошо, представители среднего класса в развитых странах, и так рожают мало. много рожают бедные, жители неразвитых стран и представители дискриминируемых рас и этничностей. они рожают из нужды, чтобы воспроизводить рабочую силу (на которую живёт весь так называемый прогрессивный цивилизованный мир), потому что у них нет ресурсов, чтобы противостоять идеологии, нет широкого доступа к медицине и контрацепции, — а потом они сталкиваются с обвинениями в том что надо было думать, прежде чем плодиться, что они сами виноваты, что планета из-за таких задыхается, что их дети по их вине будут несчастными, что они повышают уровень преступности, что бедных вообще надо стерилизовать. когда действительная причина их бедственного состояния — это тот факт, что мировые ресурсы сосредоточены в руках меньшинства, и что неравенство только увеличивается. причина бедности — не перенаселение, а капитал, который присосался к миру и вытягивает из него все соки.

кто-то мерзко хихикает над тем, как люди размещают в описании профиля в соцсетях свои ментальные заболевания или обсуждают их при знакомстве, шутит на тему того, что психиатрия стала новой астрологией или соционикой. кто-то справедливо возмущается: да нет, это всё на самом деле, а вы нас обесцениваете. но ведь и те, и другие правы. мы действительно стали сильнее чем когда-либо основывать свою идентичность на своих расстройствах, и это сложно не заметить. но сам этот факт не отрицает реальности психических расстройств, потому что их действительно становится больше и больше. поэтому — да, наверное есть что-то тревожное в том, как мы цепляемся за медицинские категории, пытаясь описать свой опыт и свою боль. но ответом на эту проблему должно быть не «ха-ха, вы всё выдумываете», а «что не так с миром, где у каждого есть диагноз?»

указывать женщинам-антифеминисткам, что благодаря феминисткам прошлого они обладают такими-то правами и свободами, и поэтому пусть молчат и уважают феминизм, или тогда отказываются от своих прав, — это всё равно, что когда мужички обвиняют феминисток: мол, гоните на нас, а сами живёте в нашем мире, где всё создано великими мужчинами, и что бы вы вообще без них (нас) делали. честно, иногда вижу тексты, похожие как две капли воды. мужики обвиняют феминисток, что те пользуются мужскими изобретениями, феминистки обвиняют других женщин, что те пользуются правами, за которые боролись феминистки прошлого. забавное совпадение, но и в том, и в другом случае на место ставят женщин.

понятны эмоции, которые стоят за такими текстами. но не очень понятно, какая польза для других женщин с их помощью достигается, когда тут дело, очевидно, во всё том же, что и у мужичков, желании идентифицировать себя с великими людьми и таким образом заткнуть оппонентку, самоутвердиться за её счёт и поставить её на место.

половое различие — это реальное, гендер — это символическое. при этом гендер здесь понимается не в классическом смысле «социокультурный пол» в противоположность инертной и как бы нейтральной органической материи «биологического пола» (про ошибочность этой конструкции сказано уже много), а в смысле батлер — это и «пол», и «гендер» мейнстримного дискурса, это «мужчины» и «женщины» во всех смыслах, то есть это сам смысл, который мы приписываем полу: от значения и функций половых органов до значения и функций социальных отношений, угнетения, институтов и нравов.

«реальный» же пол, половое различие, в противоположность так понятому гендеру — это внешнее, живая материя, «тело без органов»; не пассивный материал, ожидающий культурную надпись, но то, что активно сопротивляется символизации и искажает символический ряд. символизация всегда не до конца успешна, её существование предполагает зависимость от аномалий и парадоксов (гёдель). прямо сейчас в качестве таких парадоксов выступают трансгендерность, небинарность, интерсексность (что не значит, что эти формы абсолютны или окончательны в каком бы то ни было смысле). при этом не следует думать, что эти феномены сами по себе подрывают символический порядок гендера — они уже являются символизациями, компенсациями раздражающего внешнего несовпадения. это не само реальное, но его симптом, и нужно не путать палец, указывающий на луну, с самой луной.

реальное полового различия заставляет символический ряд изгибаться и искажаться, требует построения новых и новых ad hoc конструкций и значений, которые призваны компенсировать искажение, замкнуть наконец цепь и дать окончательное значение полу. определим же наконец раз и навсегда, кто такой мужчина и кто такая женщина, что делает человека человеком его пола/гендера! но это принципиально невозможно, и каждая попытка, каждое такое добавочное значение только увеличивает цепь, загибает её в спираль, которая никогда не может встретиться сама с собой.

это значит, что нужно упорствовать в артикуляции этого искажения, этого бесконечного спирального движения — не потому что новые возникающие символические значения — это окончательная истина, более точная, чем предыдущие версии гендерного порядка, но потому что они косвенно (а иначе и нельзя) указывают на реальное, на фундаментальное противоречие и сопротивление символизации, то место, в котором только и возможно движение, несовпадение и противодействие власти и тотальному.

не удивительно ли, что земля, предметы, человеческие тела в видеоиграх (и вообще 3d-графике) представляют из себя поверхности без глубины, под которыми пустота, что становится видно, когда, например, из-за глитча камера «проваливается сквозь текстуры»? то есть какая-нибудь скала может производить впечатление сколько угодно массивной, её поверхность может быть испещрена трещинами, предполагающими глубину, но на самом деле эти трещины — это замысловатые изгибы плоскости с нулевой толщиной, по ту сторону которой нет ничего.

обыденный опыт предполагает во всех материальных телах глубину и толщину: почву можно вскопать, тело можно пронзить. но ведь и в видеоигре такие взаимодействия можно симулировать, не прибегая к настоящей глубине, а просто заставляя одну поверхность сменять другую. исключение здесь как будто составляют игры типа minecraft, где земля и горы — не плоские бестелесные поверхности, но объёмная масса блоков, которая предполагает возможность зарываться и погружаться в неё. но ведь и там сами блоки — это бестелесный каркас из плоскостей, то есть пустота просто как бы отодвинута, избегается за счёт умножения поверхностей, но не за счёт придания этим поверхностям реальной толщины. и это особенно не отличается от других игр, где одна бестелесная поверхность (например, ровная стена) в нужный момент при помощи скрипта заменяется на другую (стену с дырой от снаряда) чтобы создать иллюзию толщины, не вводя эту толщину на самом деле.

это всё не к тому, что толщину по какой-либо причине можно или нужно воссоздавать при помощи 3d-графики, раз она присутствует в физической реальности. наоборот, хочется задаться вопросом: не сталкивается ли мы в физической реальности с тем же самым? что, если глубина и толщина материальных тел, с которыми мы взаимодействуем в жизни — это только иллюзия, эффект незаметно сменяющих друг друга бестелесных поверхностей разной формы, за которыми ничего нет? что, если нож не погружается ни в какую материальную глубину тела, но лишь заставляет ровную поверхность кожи смениться вогнутой и пульсирующей поверхностью раны? наверняка этого не узнать без помощи глитча.

от перепадов атмосферного давления болит голова. перепады давления вызываются перемещением воздушных масс: это климат. когда болит голова, меняется траектория движения в течение дня: можно остаться дома, отменить встречу, уйти раньше, зайти в аптеку, лечь спать. траектория движения зависит от воздушных масс. между движениями воздушных масс, отменой встречи и визитом в аптеку есть связь, которую несложно зафиксировать в математических терминах. эти вещи — это такая же часть климатического процесса, как циклоны и ураганы.

климат меняется: происходит то, что в школе называли глобальным потеплением. глобальное потепление вызвано человеческой деятельностью. оно проявляется, в числе прочего, в изменении привычного движения воздушных масс. погода ведёт себя непредсказуемо, учащается аномальная жара, неожиданно приходят ураганы. резкая смена погоды вызывает головную боль. головная боль меняет траекторию движения, которая чаще проходит через аптеку.

за изменение климата ответственен капитализм. производство, движимое стремлением к увеличению прибыли, не может позаботиться о климате. капиталистическое производство охватывает всю планету. потоки капитала пересекают перемещения воздушных масс. в том числе физически: самолёты, корабли, поезда и автомобили курсируют по поверхности земли и над ней, обеспечивая работу рынка, перемещая товары, исторгая продукты своей жизни, загрязняющие атмосферу. среди товаров, которые они везут, есть медикаменты, продающиеся в аптеках.

глобальное потепление вызывает перепады давления, головная боль учащается. ежедневная траектория движения меняется. визиты в аптеку становятся чаще, таблетки от головной боли становятся востребованнее. потоки капитала концентрируются в фармацевтическом бизнесе. таблетки от головной боли производятся и продаются больше. грузовые перевозки требуются чаще. самолёты, корабли, поезда и автомобили выбрасывают продукты своей жизни в атмосферу, пересекая поверхность земли во всех направлениях. атмосфера загрязняется, потепление ускоряется.

я не разбираюсь в теории кино и наверняка это уже давно известный и разработанный пойнт, но: у кино как формы ведь такой огромный потенциал для того, чтобы стать освободительным коллективным искусством, хотя бы потому что в создании фильма принимает участие куча акторов. режиссёр, сценарист, актёры, оператор, монтажёр, звукорежиссёр, композитор, художник-постановщик, ещё куча людей с самыми разными задачами, камера, плёнка, компьютеры, места съёмки и так далее... фильм — это сложная машина, в которой вместе сходится огромное количество гетерогенных сил человеческого и нечеловеческого происхождения, которые тем не менее работают сообща. и это могло бы стать потрясающим воплощением солидарности и опрокидывать иерархические отношения.

и тем не менее на исходе первой четверти XXI века многим всё ещё кажется, что подлинное киноискусство — это когда богатый белый мужик со связями эксплуатирует труд и тела огромного количества людей, обходится с ними как с расходным ресурсом ради какого-то своего маниакального замысла и предъявляет публике результат как монументальное авторское высказывание, а критику отметает как попытки запретить искусство. нет, ребят, это ваше «высокое» и «авторское» — вот это на самом деле тот уродливый архаичный нарост на теле искусства, паразит, который не даёт ему развиваться и расти.

столкнулись с тем, что ваши слова или действия посчитали оскорбительными для той или иной маргинализированной группы? испытываете дискомфорт от того, что на вас теперь смотрят как на вольного или невольного пособника систем угнетения? выход есть! нужно всего лишь сказать...

«я за все райтс!»

и ведь действительно: вы абсолютно за все райтс, вы не видите расу и гендер, для вас совершенно всё равно, кто что с кем делает за закрытой дверью и кто как просит себя называть. все люди равны, и вы их в этом поддерживаете!

«я за все райтс» — универсальный вариант для тех, кто не хочет разбираться в специфике положения тех или иных угнетённых групп, образовывать себя и менять своё поведение, но добавить себе очков прогрессивности хочет. «я за все райтс» — и вы снова чисты!

если же кому-то покажется, что одного провозглашения того, что вы за все райтс, недостаточно, и нужно предпринять какие-то действия, чтобы соответствовать заявленному, — смело обижайтесь и возмущайтесь. этим меньшинствам палец в рот не клади — откусят руку! вы уже проявили достаточно прогрессивности, заявив, что вы за все райтс. а если от вас требуют называть транс-человека в нужном роде даже за его спиной или признать, что вы тоже являетесь частью системного расизма, — это явно тот случай, когда с толерантностью перегибают палку!

феминизм — это не просто ещё одна политическая идеология в ряду других, феминистская теория — не просто ещё одно дополнительное поле мысли, женщины — это не просто ещё один предмет рефлексии или репрезентации, который до этого обходили стороной, а тут наконец-то заметили.

феминизм рождается в контексте существующей традиции (философской, политической, просто бытовой), потому что ему неоткуда больше взяться. он опирается на те же рамки и концепты, что и любой другой способ мышления в этом месте и времени. однако его отношение к этой традиции и к этим рамкам очень странное. исходя из того, что есть, феминизм выявляет в том, что есть, лакуны, несостыковки, противоречия, упущения — всё, что игнорировалось мужской традицией до сих пор.

феминистки всегда очень внимательны к тому контексту, в котором рождается их мысль, — к либерализму, марксизму, психоанализу, философии, науке. и именно эта внимательность порождает своего рода творческую неверность. тщательно следуя за мыслью мужчин-теоретиков в поисках ответов на вопросы, которые ставит перед ними их существование, женщины обнаруживают в сердце этой мысли провалы, перекосы, глитчи — и в результате эта мысль мутирует, заводит их туда, куда мужчины до этого не заходили.

очень ярко это проявляется в работах люс иригарей — прилежно следуя за мыслью платона, гегеля, фрейда, она приходит к тому, что эти авторы сами себя подрывают, демонстрируют своё бессилие, а их мысли в руках ученицы-предательницы оказываются острее и глубже, чем у них самих. но это верно про любую феминистскую теорию: подрыв марксизма как слепого к полу и его мутация в текстах радикальных и социалистических феминисток, подрыв и мутация экзистенциализма у симоны де бовуар и так далее.

а связано всё это с тем, что позиция, с которой мыслят феминистки — это позиция, с которой невозможно мыслить в мужской традиции, это позиция объекта, косной материи, другого. и когда вдруг оказывается, что этот объект приобретает собственную субъектность, — всё ломается.

поэтому феминизм — это не просто ещё одно философское или политическое направление в ряду других; это вызов, брошенный всему существующему знанию, истории, языку, устройству общества. и этот вызов заключается в следующем: больше нельзя делать вид, что есть одно-единственное универсальное мышление, один-единственный доступ к миру и истине. половое различие, став предметом мышления, демонстрирует, что это мышление не одно, его — по крайней мере! — два.

любовь и смерть, эрос и танатос — при поверхностном взгляде этот довольно пошлый дуэт кажется столкновением двух противоборствующих сил, созидающей и разрушающей; однако в действительности никакого дуэта, конечно, не существует, и речь идёт об одном и том же.

платон создаёт миф о том, что любовь к прекрасному человеку — это любовь к прекрасному самому по себе, которое мы усматриваем в этом человеке: оно как бы просвечивает с изнанки его тела. но прекрасное само по себе не существует в реальности. мы знаем о нём лишь потому, что уже видели его до рождения, но забыли, и лишь столкновение с кем-то прекрасным вдруг заставляет нас вспомнить, что по ту сторону всего, до рождения, было ещё что-то, — и вернуться туда, чтобы по-настоящему воссоединиться с этим прекрасным самим по себе, подсвечивающим предмет нашей любви, можно только после смерти. философия, предметом которой являются вещи сами по себе, говорит платон, есть искусство умирания, но философия — это в буквальном смысле любовь к мудрости. цель любой любви, выходит, — это смерть, выход за пределы, на изнанку; любовь — это то, что приводит к смерти, а смерть, вовсе не новая жизнь, — это плод любви.

так говорит платоновский миф, и в этом же смысле, получается, совершенно неправильно было бы прочитывать фрейдовское учение о влечении смерти как некий дуализм эроса и танатоса — они не противопоставлены, они в каком-то смысле являются одним и тем же. принцип навязчивого повторения является нам в образе принципа удовольствия, а предел всякого удовольствия — это полное размывание границ тела, равенство окружающей среде, возвращение по ту сторону жизни, к прекрасному самому по себе, — ведь на то оно и само по себе, что без нас.

все знают, что сократ был если не отцом всей европейской философии, то по крайней мере одной из самых важных фигур в её становлении. все также знают (не все, но не знать это уже неприлично), что европейская философия андроцентрична и основана на вытеснении женщины и женского. сущностная несправедливость этого факта очевидна. но как насчёт исторической несправедливости?

для начала нужно вспомнить, с чего вообще начинается путь сократа, отца европейской философии, как философа: он начинается с оракула в дельфийском храме аполлона, провозгласившего, что нет человека мудрее сократа. сократ не поверил оракулу и отправился на поиски более мудрых людей — каждый из которых в разговоре показывал своё невежество. постепенно сократ понял, что он, знающий, что ничего не знает, действительно мудрее тех, кто думают, что что-то знают, и без этого открытия сократа, без его бесед не было бы ни платона, ни аристотеля, ни всей европейской философии. но кто его к этому побудил? пифия дельфийского оракула, женщина. женщина, которая дышала парами, поднимающимися из расселины в скале и приходила в священное безумие — а ведь одна из форм, в которой в европейской философии начиная с сократа проявляется превосходство мужского над женским, — это господство ясности над темнотой, разума над безумием. однако именно безумная женщина, связанная с иррациональными подземными силами, сделала сократа сократом.

или можно обратиться к платоновскому «пиру»: афинские мужи пьют вино и произносят речи во славу бога любви, и последним в очереди оказывается сократ. речь, которую произносит сократ, конечно, является ключевой частью диалога, и история, которую он рассказывает — о том, что любовь не прекрасна сама по себе, но стремится к прекрасному, и о том, как от любви к прекрасным телам восходить к любви к прекрасному и благу самому по себе, — эта история имеет огромное значение для сократа, для платона, для философии вообще. однако эта история — не изобретение самого сократа: он признаётся, что когда-то узнал о ней у мудрой женщины, жрицы по имени диотима.

сам метод, который сократ использует в разговорах со своими многочисленными собеседниками, проводя их через опровержение ложных и противоречивых убеждений к рождению истины, называется майевтикой, а майевтика — это повивальное дело. мать сократа фенарета была повитухой, и он прямо сравнивает то, чем занимается он, с профессией матери. можно сказать, он перенял её ремесло. разумеется, будет считаться, что помогать мужам рождать идеи — это куда как более высокое занятие, чем помогать женщинам рожать этих мужей, но с чего всё началось?

конечно, платон потом напишет о том, как демиург творит мир, отображая вечные идеи в косной и бесформенной хоре: хора — женского рода, и означает «место». и впредь материя, женщина будет этим местом, вместилищем для мужчины-философа, которое позволяет ему воспроизводить себя, в том числе во вполне вещественном смысле: она рожает, кормит, одевает, обслуживает его, чтобы он, воспользовавшись её неоплаченным трудом, продолжал перекраивать материю согласно своим идеям. но уже в самом начале истории философии видно, что она — не просто инструмент, благодаря которому мужчина-философ, разум опосредует сам себя. у неё есть своя жизнь, своё дело, своя история, и мужчина-философ, как бы он ни пытался это скрыть, иногда не способен ни на что, кроме как последовать за ней по её пути — и сейчас, двадцать пять веков спустя, этот факт становится очевиднее, чем когда-либо.

пересказываю статью мирана божовича «узы любви: лакан и спиноза» — про диалектику любви исходя из теории аффектов спинозы и немножко лакановского психоанализа.

по спинозе, любить кого-то или что-то — значит представлять его внешней причиной своего удовольствия. точно так же ненавидеть кого-то — значит представлять его внешней причиной своего неудовольствия. однако настоящая любовь — это любовь взаимная (лакан говорит, что не бывает невзаимной любви). поэтому одного представления кого-то причиной своего удовольствия недостаточно, нужно чтобы любимый объект стал в свою очередь любящим.

полюблю ли я в ответ, говорит спиноза, зависит от следующего фактора: вижу ли я в себе, что-то, что дало другому повод полюбить меня, или нет.

если другой видит во мне причину своего удовольствия, и я тоже вижу в себе то, что стало причиной его удовольствия, я подражаю его аффекту и начинаю любить себя за то, что я такая классная и хорошая. короче, если меня любят за что-то, что я о себе знаю, это не вызывает ответной любви, но подкармливает мой нарциссизм. а это в свою очередь заставляет не получающего взаимности другого перейти от любви к ненависти. похожим образом, если другой ненавидит меня, и я действительно нахожу в себе причину его ненависти, я подражаю его аффекту и тоже начинаю ненавидеть себя — это, по спинозе, стыд.

ответная ненависть может возникнуть только в том случае, если я не нахожу в себе причин для ненависти другого, когда он ненавидит меня несправедливо. точно так же и с любовью — я отвечу взаимностью только в том случае, если я не понимаю, чем она вызвана со стороны другого.

но как возможно любить человека за то, чего он о себе не знает и знать не может? спиноза говорит, что это может произойти только в том случае, если моя любовь к нему вызвана косвенной причиной. такой косвенной причиной может быть то, что я видела этого другого в компании кого-то, к кому я уже испытываю любовь, и он напоминает мне о нём, или если у этого другого имеется какая-то черта, напоминающая мне о прежнем объекте любви (в статье приводятся рассуждения декарта о том, как он в детстве влюбился в косоглазую девочку и с тех пор находил всех людей с косоглазием привлекательными). короче, если любовь возникает по принципу метонимии (я люблю другого за что-то, чем он не является, но к чему в моём сознании отсылает), только тогда этот другой не сможет обнаружить в себе причин для моей любви — ведь они существуют не в нём, а скорее во мне. постепенно другой исчерпает все возможные причины для моей любви, не обнаружит того, что мне от него нужно (потому что в нём этого нет), и будет вынужден стать любящим в ответ, то есть предложить мне то, чего у него нет: свою нехватку, объектом которой становлюсь я. это значит, что мы не любим никого за то, кем они являются, но всегда за что-то большее, за что-то, чего в них нет. единственным исключением является бог: только его мы любим ровно за то, кем он является. и из этого, согласно спинозе, следует, что он не может ответить взаимностью.

однако возникает проблема: если мы любим человека за метонимическую отсылку к другому человеку, должен быть какой-то первый объект (косоглазая девочка у декарта), который мы когда-то любили ровно за то, кем он является. но таким объектом может быть только бог. эту проблему решает лакановская теория: первоначальный объект — это объект маленькое а, утерянный объект-причина желания, который на самом деле никогда и не существовал, но который мы ищем в новых и новых объектах, существующих в реальности.

подытоживая: мы всегда любим другого за то, что в нём превышает его самого, а взаимность возможна только в том случае, если другой не стремится сознательно стать причиной нашего удовольствия (понравиться нам), но, наоборот, не может обнаружить в себе причину нашей любви.

западные леваки, воспевающие кндр или китай — это по-моему те же постсоветские либералы, поющие дифирамбы западным либеральным демократиям и капитализму. и в том, и в другом случае вслед за абсолютно правильным первым шагом («у нас проблемы, нас обманывают и напитывают идеологией, скрывающей эти проблемы») идёт довольно сомнительный второй шаг («поэтому давайте некритично верить чужой пропаганде и идеологии вместо местной»). типа, да, конечно западу выгодно подавать знание об альтернативных системах искажённым, но почему из этого следует вывод, что следует просто верить официальным заявлениям этих альтернативных систем, этого я не понимаю...

кажется, кстати, что это отчасти похоже на логику, которая стоит за теориями заговора. мы чувствуем, что что-то не так с окружающим миром, что знание, которое нам дают, вызывает сомнения, — и реагируем на это тем, что идём и читаем фоменко или плоскоземельцев, и им уже верим...

а вот то, что мы им верим (и теориям заговора, и чужой пропаганде), может объясняться психологически: как желание подтвердить своё изначальное сомнение, найти «союзников», которые не только валидируют нашу тревогу, но и предлагают альтернативное знание, смягчающее эту тревогу. и такая бессознательная мотивация иногда проявляет себя в том, какие противоречивые аргументы приводятся. так, защитники китая против обвинений в геноциде уйгуров говорят: во-первых, никаких концлагерей не существует, во-вторых, в них содержатся только исламские террористы, и действия китайского правительства справедливы, в-третьих, в этих лагерях бедных необразованных уйгуров учат грамоте и профессиональным навыкам, и они на самом деле рады и благодарны. в общем, как в том анекдоте фрейда про дырявый чайник, на который любит ссылаться жижек.