Тем временем я прочитала "Фигуры света" Сары Мосс, и это божественно прекрасно.

*при этом и не скажешь, что единственное в своём роде: немножко кивает Байетт с "Детской книгой", - но жемчужины, знаете ли, даже когда похожи друг на друга, королевы украшений. Зато сколько у меня мрачных мыслей о том, какому переводчику надо было отдавать второй роман из "Квартета Фредерики" (а не вот это вот всё "напитывались вердепомовым", чтоб у меня глаз до сих пор дергался) - и не сосчитаешь.

Итак.

Роман разворачивается слоями, как луковица, как матрёшка: вот юная викторианская женщина выходит замуж за художника. Вот её мать, которая воспитывала их с сестрой в духе самодисциплины и добродетели, искренне считая, что делает это без физических наказаний, что вы, как можно, и только в стремлении к лучшему для дочерей (но подкладывала, например, в туфлю девочке камушек перед прогулкой, мол, каждый раз, моя дорогая, когда наступишь, будешь задумываться о сегодняшнем своём проступке).
Да-да, возвращаемся к юной женщине, - свадьба, серое платье с серой же вышивкой; муж-прерафаэлит, который постепенно становится знаменитым; дом, который мало-помалу обретает изысканные обои работы хозяина и цвета по его же выбору. Женщина рожает, страдает от явной, на современный взгляд, послеродовой депрессии и, оправившись от неё, до страшного теряет человечность и восстаёт железобетонной просто мадам, повторяя предыдущий семейный узор: всячески истребляет в жизни двух дочерей любую тень радости и удовольствия, считая это слабостью (именинные торты-подарки? отдадим в приют, там бедные дети! изящные ботинки с пуговицами? нет, непрактично, только шнуровка! ночные кошмары? холодные обливания, прижигания свечой, больше тяжёлой работы наравне со слугами и ещё меньше еды). Явный, короче, повтор той же ролевой модели её собственного детства, тот случай, когда мать не даёт дочерям и крошки безусловного принятия, ни волоса для возможности быть слабой, ни вдоха на какие бы то ни было чувственные удовольствия, заведомо признанные эгоистичными.

А тем временем викторианская эпоха тихо изживает себя, готовятся тектонические перемены веков, и вот перед нами главная героиня романа, старшая дочь своей несгибаемой матери, которая и воплощает материнскую мечту об абсолюте самопожертвования и самоконтроля, становясь врачом, - и одновременно предаёт её, с радостью впуская в собственную жизнь моменты то слабости, то радости, и подлинно человеческую, не обезличенную привязанность.

...Очень интересно, конечно, было бы прочитать следующий роман цикла, продолжение, "Signs for Lost Children" (как любезно подсказывает мне гугл, он вышел ещё в 2016 году), но тут такое дело, - как сообщала ещё бог весть когда свистящим шёпотом Галадриэль, - мир изменился, и непонятно, увидим ли мы его, прочтем ли, и когда. А так-то, конечно, главный вопрос - как выросшая доктор Алетейя Мосберли, третье поколение стальных женщин, будет воспитывать собственных детей.

Кхм, второй страшно интересный пункт - это, конечно, как бы те же самые ммммамочки воспитывали ммммальчиков, но роман, конечно, про дочерей, и к взрослеющим женщинам, пытающимся стать собой, и викторианская жизнь, затянутая в корсет и приличия, и прерафаэлитский фокус на порочности на фоне прекрасных драпировок и арок оказываются в определённом смысле одинаково жестокими. Ещё не совсем ушла, буквально ещё из-за плеча выглядывает вчерашняя полная невозможность получать образование, выбирать профессию, самой распоряжаться деньгами (сколько бы женщина ни зарабатывала, право распоряжаться этими деньгами принадлежало ее мужу).

*о, а вот тут я вспоминаю героинь Островского, которые в это же время вовсю делали свои собственные долги, отдельно от мужа, - за что и могли быть посажены в долговую яму; сами, сами, а не муж! - и выглядят прямо ух какими эмансипе, хотя, конечно, и не в сторону радости(
#ЛучшееИзВсего #иностранная_литература

Возвращаемся в Англию: а ещё это жуткое, прямо во время повествования, физическое бесправие, - и для купленных за гроши уличных девчонок, и для случайно попавших в полицейскую облаву буквально любых вполне порядочных женщин, оказавшихся на улице без сопровождения и подлежащих, падамм, принудительному гинекологическом осмотру, а то вдруг распространяют заразу.

При этом роман мягко, но однозначно показывает, что на самом-то деле каждой из этих женщин деваться от будущего некуда, - так или иначе он приходит, момент, когда ты не объект, а субъект, когда и решения, и ответственность за свою жизнь - твои, и ни воспитанием, ни ограничениями законов этого не отменить.

... По моим больным местам это всё прошлось, но в определённом смысле и успокоило: как ни крути, из детей фанатичных ли матерей-мучительниц викторианской эпохи, требующих безукоризненного воплощения идеала, современных ли мамаш, в бессилии орущих на своих карапузов на детских площадках, вполне могут вырасти очень даже достойные люди, - не хуже, чем дети их любящих сестер.

И это было упоительное чтение, какое же упоительное: чего стоит одно счастье читать про эти картины и обои (кто не полез листать работы Уильяма Морриса, тот я даже и не знаю кто). Чего стоит авторское наслаждение всей как раз вещной, чувственной стороной описываемого мира, неважно чем именно: кексами и зелёным горошком, рябиной на обоях и розой из букета в бокале, вышитым подвенечным платьем и аккуратно заштопанными вещами, переложенными папиросной бумагой.

Короче, господи, что там у тебя ещё припасено на этой полочке? Мне надо, НАМ надо.
#ЛучшееИзВсего #иностранная_литература

Алетейя, я смотрю, имя сезона: в фильме "Три тысячи лет желаний", поставленном по новелле Антонии Байетт "Джинн в бутылке из стекла "соловьиный глаз", так зовут героиню Тильды Суинтон.
Прямо вот ловлю себя на интонации Пельтцер-бабушки из "Формулы любви" ("Прасковья её звали, Прасковья!"), но из песни слова не выкинешь: полезла ещё раз проверять, и в книге она по-прежнему Джиллиан.
Хотя, понятное дело, чего только неожиданно не брякнешь, представляясь Идрису Эльбе.
...
Ждём, короче.
#Культурненько

После "Лета в пионерском галстуке" очень хочется составить летний список и засесть за него.

У меня получилось вот так:

1. "1913. Лето целого века" Флориана Иллиеса - картины, любови, театр, нервные срывы; Гитлер и Сталин гуляют в одни и те же дни в одном парке. Мы как бы точно знаем, что будет потом, - но как бы и не знаем; примерно как сейчас, холера.
***Удивительно, но лето действительно сияет даже из глав про зимние месяцы.

2. "Убийственное лето" Себастьена Жапризо - самая красивая в деревне девушка, которую мы видим то глазами влюблённого в неё молодого мужчины, то её собственными. Солнце в зените, просвечивающие платья, ледяная минералка. Саморазрушение и депрессия до того, как это стало мейнстримом, нечаянная дурацкая любовь, от которой так больно, страшные тайны, которые не надо бы разгадывать, - как всегда у Жапризо, детектив, который невозможно забыть. В кино, - при том, что Аджани идеальная и фильм действительно хороший, - потерялась чуть ли не половина книги.

3. "Дама в очках и с ружьём в автомобиле" - ещё один Жапризо. Отпуск как путь в ад, поездка к морю как проверка на психическую нормальность, уединение в отеле как очень неприятная встреча со своим отражением в зеркале. Страшная беда, - и победа. Как детектив снова безупречно. Не могу отделаться от мысли, что именно этот роман немножко засел в башке у всех тех кинематографистов, которые потом наклепали было хорроров про отпуск, - но где им, бедолагам.

4. "Лето господне" Шмелёва - еда, господи, какая еда, чувственная и прекрасная! Какие длиннющие цитаты я выписывала оттуда. Гимн вещной, вечной, гармоничной природе этого мира, всегда, в любое время года.

5."Алиса в стране чудес" Кэррола - как забыть, что история как начинается со знойного марева у реки, так и остаётся совершенно летней, и прелесть её - лёгкой и солнечной природы? Правильно, никак.

6. "Оно" Кинга - в детской ветке сюжета все действие, по сути, происходит в каникулы, вот эти огромные, невероятные, прекрасные и ужасные каникулы, которые могли бы стать целой жизнью, даже если б монстр не появился, - а уж с монстром-то!!

7. "Пищеблок" Иванова - нужна же нам в подборке настоящая, качественная история про пионерский лагерь, а не вот это вот картонное барахло уровня тех душещипательных рассказов, которые тогда ходили по рукам в списках.

8."Юнкера" Куприна - ну окей, окей, согласна, главное всё происходит длинными снежными зимами, но повесть начинается и заканчивается летними сценами. Начало - с фокусом на власти времени, на власти этих трёх прошедших каникулярных месяцев над юными телами вчерашних мальчиков, а теперь мужчин, и сами-то они ещё не готовы к происшедшим переменам (поросль волос? запах взрослого пота? ), - а воспоминания об этом только что минувшем лете такие звонкие, такие свежие.
... И конец - жаркие летние дни перед самым выпуском, ты внезапно совсем взрослый, завтра ехать офицером в неведомую глушь, и лето сейчас преобразит и поломает твою жизнь так же, как два года назад твоё тело; композиция закольцовывается идеально.

9. Рассказы Чехова: летние дачи; разговоры и ситуации, которые не поменялись за минувшие полтора века. Желанная и губительная щедрость жарких дней, свободное время не для счастья, плохие поступки неплохих людей. Рядом и беззаботность, и трагедия. Какого, спрашиваю я, какого чёрта этот драматург драматургович заодно и такой прозаик прозаикович, и смотрит в прозе до такой степени иначе, - и при этом так же, и умудряется сделать нам так больно такими лёгкими касаниями?

10. "Игрок" Достоевского - Фёдору Михайловичу внезапно удаётся идеальнейший летний роман, стоящий особняком среди прочих, суровых, безнадёжных картин бесконечной слякоти и потемок.
#СпискиСписки #ЭтоЛето

... Продолжение следует))

Ну штош, нежные летние дети, не подозревающие, что зима близко, вот и вторая половина летнего списка (будет, да-да, ещё и третья половина, и в нее пойдёт то, чего я не читала, но непременно собираюсь; а ещё, не исключено, будет и четвёртая половина - про забытое).

1. "Посредник" Хартли - прелестная девушка, по-детски смертельно в неё влюблённый десятилетний мальчишка, летние ровные дни, зреющая внутри беда. Главный герой, он же рассказчик, противный маленький прыщ, - и не узнать в нём себя невозможно; только у него, - в отличие от меня, например, - всё ок с мужеством, нужным для того, чтоб смотреть и видеть свои не самые приятные стороны.

2. "Любовник леди Чаттерлей" Лоренса - вот происходило бы всё на Рождество, совсем бы другая история вышла, разве нет? Не было бы никакого восхищения щедрой на взаимодействия полов природой, никакой философии единства с окружающим. И чего это там за рыжий мужик копошится, в зимней-то куртке с капюшоном, и что он там в своей хижине делает, чтоб согреться, - прекрасную одинокую женщину бы это не занимало, сидела бы спокойненько тосковала, тосковала, да и повесилась.

3. Интерлюдия "Последнее лето Форсайта" Голсуорси. Вот это душераздирающее ощущение последних отпущенных старику дней, и дивное, полное нежности ожидание, что вот, вот сейчас через луг к нему от поезда идёт Ирэн, самоë красота, - а успеет ли? Вот тут я себя всегда представляю на месте старика, и в разные перечитывания ко мне через луг идут разные люди. Самый для меня интимный кусок из "Саги о Форсайтах".

4. " Зови меня своим именем" Асимана. Ну да, на что-то же авторы "Лета в пионерском галстуке" равнялись.
...Я знаю, что многим и читателям, и критикам роман кажется дурновкусием, но мне вся эта история слышится рассказанной на выдохе среди любовного акта, и тогда даже логически оправданным становится сбой ритма ближе к концу, вот этот огромный практически вставной кусок о вечеринке, на которую герои угодили как будто внутрь фильма Соррентино. Несмотря на всё, что случилось после, начитано Арми Хаммером идеально.

5. "Всё лето в один день" Брэдбери. Вот, хочу я заметить, не в обиду Брэдбери будь сказано, это вообще не фантастика, а совсем даже буквально и про наши московские погоды история, когда и правда отошел на минуточку, типа слёг с простудой, а лето бац! и прошло, - и про вот эту, тоже такую густую прямо здесь, вокруг, злость и жестокость человека к человеку, которая вдруг оказывается совсем не ненавистью, а тоской по тому, чего тебя лишили. Мне всегда было интересно, что дети сказали Марго в конце, - и ясно же ведь, что ничего похожего на сама-дура-виновата там уже не прозвучит. Лето прошло, они теперь взрослые и благородные, только обошлось это дорого.

... Несмотря на то, что и "Вино из одуванчиков" Брэдбери, и "Дверь в лето" Хайнлайна я, конечно же, читала, честно внесу их в третий список, потому что не помню именно своих ощущений, даже если помню текст.
А ощущения-то важней.

#СпискиСписки #ЭтоЛето

#РецензияПоЗапросу
Ура, ко мне пришло признание) Ира попросила "подборку в тему "я вспоминаю", "папа молод и мать молода, конь крылат, и пролётка крыла".
Что-то в ощущениях воспоминаний Туси Луговской. Про Москву, про детство, про нашу Москву в любые времена."

На самом деле да, книги же и есть та самая волшебная машина времени и пространства, которая найдёт нужный нерв абсолютно точно, где там самым что ни на есть гениальным хирургам с их скальпелем.

Но списочек получится со вкусовщиной, это надо понимать; даже самая красивая девушка может отдать только то, что имеет.

*** Кхм. Примечание номер 1. Я вот реально не знаю на самом деле, о чем это, про девушку; тот случай, когда интерпретаций сразу можно выдать пяток, и обычно мне кажется, что это про то, что ну нечестно хотеть от одного человека, чтоб он работал всем миром, а иногда - что про другое. Так или иначе, выражение это я люблю, поэтому не заморачиваюсь и пришлепываю в том частном смысле, который мне нужен в данный момент. Сейчас это было к тому, что я соберу то, что приходит в голову мне, и наверняка упущу ещё несколько дюжин таких списков, которые приходят в другие головы - отчасти потому, что это правильная субъективность, а отчасти потому, что я балда. Смиритесь.

...А, да, фэнтези и магический, зараза, реализм про мрачное будущее я исключу, ну его сейчас, это магическое будущее, уж очень оно и так реальное. И ещё исключу те книги, при воспоминании о которых лично мне совсем беспросветно, - тоже ну их.

*** Примечание номер 2. Вот это вот "исключу", кстати, и есть зримое могущество критиков и составителей списков: пренебречь одними, чтобы выпятить других.

И тут, пабаммм, дело такое, первым номером в моем перечне должно было бы значиться эссе Кати Метелицы про ту Москву, к которой мы шли-шли, шли-шли, шли-шли, и вроде не дошли всего-то чуток. Это эссе необходимое, неотложное, срочное, так что весь остальной список потом, а эссе прямо сейчас. По настроению, кстати, очень даже про воспоминания: написано-то было про пародийное будущее, но сейчас висит в недосягаемой, минувшей, иной реальности, как та пресловутая бабочка в янтаре.

Вот оно, я его вешаю сюда.

Проснулась от курлыканья горлинок и ароматов из пекарни напротив – нарочно они, что ли? Подняла деревянные ставни, полила анютины глазки в ящике за окном, помахала соседям из дома напротив – тоже поливали свои герани. Поздоровалась с тетенькой из булочной, поздоровалась с дворником, который поливает асфальт из шланга, поздоровалась с городским сумасшедшим, которому не лень запирать на ночь свою машину, да еще и возиться с сигнализацией – зачем?! В Москве и квартиры, и машины никто давно не запирает. Поздоровалась с почтальоном. Поздоровалась с Мэттом Дэймоном и Беном Аффлеком - завтракают вдвоем, как мило. Наверное, опять снимаются на "Мосфильме" у Кустурицы, а то у Тарантино. Заказала в кафе рядом с домом полный английский завтрак: и коричневый соус HР, пожалуйста, обязательно, куда же без него. Поздоровалась с Джейн Биркин: у нее все еще этот английский акцент, надо же, но пьет все-таки кофе с филипповским бубликом, а не чай с молоком. Столько лет живет у Покровских ворот, кое-чему научилась. Девушка-барменша водит лампой над плошкой с крем-брюле; кто же это надумал так нарядно позавтракать? У стойки только один паренек, подъехал на скутере, босиком. Ресницы как у ангела, и не поймешь, куда он пялится – на девушкину грудь или на твердеющую карамельную корочку? Везет, сейчас он ее расколет. Да нет, на карамель ему плевать: крем-брюле стынет на стойке, барышня надевает шлем – едут кататься. Мэтт и Бен одобряют: «Отличный выбор, сестра, мы его знаем, он милиционер, они все отборные ребята!» Джейн Биркин задумчиво курит электронную сигарету с ароматом афганской конопли. Грустная, ее никто не приглашает кататься - ну, и дураки. Нет, нет, к ней тоже подсаживается некто в темных очках. да это же Пелевин. У них, говорят, роман или что-то вроде того.

Вернуться домой и не менять туфли – зачем, когда на улицах так чисто? Сходить в прачечную самообслуживания в подвале. Загружать-разгружать стиральную машину одними и теми же простынями и джинсами дома - скучища, а в общей прачечной – как-то даже весело, чувствуешь себя персонажем ситкома среди тоже персонажей. Пока машинка стирает, немного позагорать на крыше. Заодно полюбоваться на Еву Лонгорию, которая расположилась здесь же со своим ковриком для йоги, исполняет «Приветствие Солнцу». Надо бы дождаться, когда очередь дойдет до позы дерева, это ее коронная асана. Лениво поразмышлять, что надо бы тоже записаться на йогу, но непонятно, куда. В студию, которая у нас в доме, ходят Водянова и Скарлетт Йоханссон, а напротив – Курникова и Натали Портман. Где же лучше?

Спуститься на стоянку велосипедов, выбрать на сегодня, пожалуй, трехколесный – нелепо и пафосно, зато комфортно. Хорошо, кстати, что у нас в городе тротуары везде такие широкие. Ветер треплет юбку – это приятно. Порадоваться за душку мэра: в городе, как всегда, ни одной пробки. Подумать, что мужик, который каждое утро едет по правой стороне Котельников на электрокаре, не такой уж и дурачок. И зачем вообще нужна машина, когда городской транспорт такой удобный? Да и зачем кому-то дача, когда в городе в любое время года так хорошо?

Обогнать слегка лысеющего, не слишком атлетичного бегуна с плеером – кто это, Хью Грант или его двойник? Вроде бы, сам. Тетя Света, которая привозит на маленький рынок за углом яйца «из-под своей курочки», хвасталась, что он у нее покупает, - значит живет где-то рядом. Помахать ему: «Привет, Хью, не мучайся ты с этим бегом, мы тебя все равно любим».

Проехать мимо маленького зоопарка с павлинами и овечками, мимо кафешки, где вечно торчит Сьюзан Вега, мимо бара, где на пару с Земфирой любит петь Леонард Коэн. Мимо пенсионеров, для развлечения рисующих водой на асфальте не то иероглифы, не то арабскую вязь. Мимо кампуса МГУ в Зарядье – там, как всегда, запускают воздушных змеев, помешались все на них, что ли. Но все-таки хорошо, что на месте старой гостиницы «Россия» не построили ничего огромного, не перекрыли вид на прекрасные небоскребы. А вот и пристань речных трамвайчиков и катеров: двадцать минут до Лужников или Воробьевых гор, полчаса до Сити, полтора часа до Твери.
©Катя Метелица

На открытой веранде старушки с голубыми волосами уже подкрепляются мартини: известное дело, когда тебе девяносто, по утрам не особо спится. Толстенные папиросы в слегка дрожащих, покрытых старческой гречкой пальцах, скандальные декольте, вырезы до поясницы, длиннющие подолы барби-платьев. Упс, у одной под платьем футбольные бутсы. Кому это она машет сигарой, неужели мне? Господи, да это ж моя бабуля. С тех пор, как они все вставили себе искусственные хрусталики, зоркие стали, прямо орлы. Бабуля, зачем ты надела кроссовки к шлейфу? «Не приставай, родная, что хочу, то и ношу, могу себе позволить». И правда может, чего уж. Встретить на улице Стивена Фрая, пожалеть, что старина растолстел и все меньше похож на идеального Дживса. Подавить раздражение при виде японцев, дисциплинированно томящихся в очереди за сумками Maxim Sharov и пижамками Маши Цигаль – не пора ли ограничить их вывоз? Надо вообще с этим что-то делать, в этом городе слишком много туристов.

Мимо палаток, факельного шествия – госчиновники требуют прибавки к зарплате. Действительно, им платят в десять раз меньше, чем школьным учителям, немножко прибавить было бы справедливо.

Неожиданно – раз уж все равно по пути – свернуть на территорию Кремля, прокатиться по булыжным дорожкам. С тех пор, как правительство обосновалось в Сколково, там стало прямо неплохо, одних кафешек и галерей штук сто. И рэйвы что ни ночь - с тех пор как рэйвы снова вошли в моду. Встретить бредущих невесть куда Нину Хаген и Эми Вайнхаус, прикинуть, что это у них – начало дня или продолжение вечера? А это кто с ними - неужели Ветлицкая? Добро пожаловать домой. С тихим удовольствием отметить, что приятно, наверное, быть немного сумасшедшим в мире, где все так ровно идет своим чередом: дворник драит тротуар, почтальон приносит газету, листья с деревьев опадают в ноябре, а потом распускаются в марте, - все как положено.

В полупустом метро доехать до «Речного вокзала» и выйти к океану, побродить в полосе прибоя. Доехать за пару часов до Питера – и в тот же день вернуться обратно. Зарулить в любимую китайскую забегаловку: в Москве их тысячи, но в этой – самые лучшие предсказания в пирожках, не знаю уж, почему. Заказать домой обед из тайской забегаловки: в Москве их тысячи, но в этой – самая душистая курица с лаймом. Обнаружить, что соседи опять устраивают вечеринку на крыше и зовут присоединиться… А во дворе играют в пинг-понг, в «штандер» и бадминтон… И подумать: какая же она огромная, великолепная - и какая уютная. Лучший город Земли! Наша Москва
©Катя Метелица

Пока после "Саломеи" и пересмотренного "Счастливого принца" Руперта Эверетта я в печали безуспешно разыскиваю идеальную книжку про Оскара Уайльда, цитаты из "1913. Лето целого века" сами собой собрались в кучки.

Итак, "Лето целого века" об умении (или неумении) устраиваться в жизни:

"Бенн же, заблудший пасторский сын из деревни, отчаянно ищет свою профессию, он потерпел две неудачи: сперва как врач в психиатрическом отделении Шарите, затем как военный врач, которого отправили в принудительный отпуск." - ну да, в этом смысле мы все Бенн, мы все дети фиаско. Но учтём, что у него впереди бурный роман и стихи.

"...В этой звукоизоляции Пруст сидит при электрическом свете за написанием чрезмерно вежливых новогодних писем, как и каждый год, с настоятельной просьбой уберечь его в будущем от подарков. Его не уставали приглашать, но каждый, кто это делал, знал, насколько это утомительное предприятие, ибо он неоднократно присылает сообщения и записки, приедет ли он, наконец, или нет, и почему, вероятно, все же не приедет, и так далее. В науке нерешительности с этим господином посоперничал бы разве что Кафка." - если вам после этого не захотелось срочно пригласить Пруста, просто чтобы посмотреть, как он будет выпутываться, - вы святой.

"У Пикассо три сиамских кошки. У Марселя Дюшана только две. И по сей день счет между двумя великими революционерами такой же – 3:2." - а вот в таксы зато я Пикассо обыграла.

Франк Ведекинд "...пишет жене Тилли Ведекинд: «Самое прекрасное, что мне до сих пор удалось здесь пережить, была прогулка по руинам Монте-Палатино». Но тут же предупреждает: дескать, Рим – абсолютно сонное царство, ни театров, ни варьете. «Для моих целей не могу вообразить себе ничего лучше Рима. Если же мы хотим доставить удовольствие нам обоим, то лучше было бы отправиться в Париж». Ибо надо, находясь непременно в Риме, пояснить раз и навсегда: «Париж – самый красивый город в мире, затем идет Рим, а сразу после него – Мюнхен». Вот прямо Мюнхен?? Серьёзно? Совести у него не было. И кто же, скажите на милость, ездит в Рим ради варьете, а не пожрать??

.. Про Эгона Шиле и немножко про Климта: "...Но до какой бы степени интимности он ни изображал свою наготу и наготу своих близких, словно работает он не кистью, но скальпелем – очевидно, что, в отличие от Густава Климта, он далеко не со всеми моделями ложился в постель: заглянуть в бездны телесности ему удавалось именно из пропасти безучастного созерцания." Можно про Шиле и искусство быть несчастным написать целые тома, а можно в абзац уложить(

"... Эта Мария Глюмер – в дневнике «Мц» – бывшая пациентка и одна из тех «прелестных барышень» Вены, которых Шницлер всю жизнь любил, которые знали, как держать свою совесть в узде, с которыми можно было на ужин сходить или за город съездить, но не больше, и которые умели ловко вписываться в бюргерскую жизнь своих любовников." - вот в этом месте нам, утратившим и бюргерство, и любовников (а умения вписываться в их жизнь никогда и не было) - да, здесь грустно.

"В итальянском парламенте как раз дрались два депутата, когда кто-то вошел в пленарный зал и провозгласил: «La Gioconda ha trovata». Джоконда вернулась! Послание было понято. Дерущиеся обнялись и обменялись поцелуями восторга." - а вот это триумф искусства. Жалко, что на все конфликты джоконд разного разлива не наворуешь и не вернешь, а то б совсем другая жизнь у нас пошла. #цитатное #nonfiction #Нонфикшен

"Лето целого века" о сексе:

"...Феликс Зальтен, то самое прелестное венское дарование начала двадцатого века, который издал книгу «Бэмби» и, как предполагают, – под псевдонимом – «Воспоминания Жозефины Мутценбахер», вопиющую даже для продвинутой в делах эротики Вены порнографию на венском диалекте." - ай да Зальтен, ай да сукин сын! Сразу хочется поставить рядом на полочку Бэмби и эротические комиксы Алана Мура Lost Girls про Венди, Дороти и Алису - и еще посмотрим, что заиграет новыми красками!

"... Роберт Музиль проживает с женой в Вене в третьем районе, Нижняя Вайсгерберштрассе, 61. Он человек с очень многими свойствами. Он ухожен, подтянут, во всех венских кофейнях его начищенные туфли сверкают ярче других, по часу в день он тягает гантели и делает приседания. Он до ужаса тщеславен. Но от него исходит невозмутимость самодисциплины. В личной маленькой книжке он отмечает каждую выкуренную сигарету; переспав с женой, он записывает в дневник букву «С» – «coitus». Порядок превыше всего." - почему-то мне кажется, что в кино Музиля, если вдруг, должен был бы играть тот чудесный актёр, который был мистером Коллинзом в сериале "Гордость и предубеждение" с Колином Фертом.
#цитатное #nonfiction #Нонфикшен

"Лето целого века" о разного, кхм, типа бодипозитивах:

"...Мир женщины», приложение «Садовой беседки», сообщает в пятом номере: «Для вечернего платья в этом сезоне характерны пышность и причудливые драпировки, которые и для искуснейшей портнихи будут крепким орешком». Для самых красивых платьев можно непосредственно заказать образцы кройки. Любопытна возможная ширина бедер: 116, 112, 108, 104, 100 и 96. Меньше – и подумать нельзя. Лишь в девятом номере редакция сжалилась и громко заявила: «Мода для худышек!» И, исполненная большого сочувствия, следует фраза: «Им, хрупким, тоненьким дочерям Евы, не всегда бывает легко одеться хорошо и по моде. Приходится идти на компромиссы, скрывать осечки природы ловкой аранжировкой складок». Осечка природы: в 1913 году худощавость все еще словно удар судьбы." - * произносить лицемерно: да, бедные, бедные худышки!))) Отличный пассаж)

А вот про Вебера и его теорию "расколдовывания мира»: "...собственное тело Вебера воспротивилось расчетам диетических таблиц. Весной 1913 года в возрасте сорока девяти лет он один, без жены Марианны, ездил в Аскону лечиться от медикаментозной зависимости и алкоголизма. Таким образом он хочет, «расколдовавшись», вернуть себе наружную «красоту». Но шансов ноль. В Асконе он, правда, сидит на диете – «вегетарианском корме», как он пишет «милой ворчушке», своей жене. Но все напрасно: «Буфера упитанного бюргера не поддаются.Творец замыслил меня таким». Он остается толстым, потому что так было рассчитано заранее. То есть, и в нем уже однозначно больше замысла, чем творения. Так что, возможно, лишний вес лежит в основе одного из ключевых понятий двадцатого века." - черт бы меня подрал: во-первых, вот я в своих похуданиях тоже исхожу из идеи расколдоваться; скажете, вы нет? (те, кто худеет, я имею в виду; не те худышки из предыдущей цитаты). Во-вторых, давайте все подумаем о лишнем весе как о теологическом понятии: мне кажется, это ух, и никакого фэтшейминга при таком подходе!
#цитатное #Нонфикшен #nonfiction

И, наконец, "Лето целого века и анекдоты".

О беседах Кафки и Штайнера: "...благодаря Роберту Гернхардту известно даже почти наверняка, как могли проходить эти краткие встречи: «Кафка Штайнеру сказал: / „Ты меня не понимал“. / Штайнер же ему в ответ: / „Знаю, Франц, я твой секрет“». - очень остроумно, но чистой воды надувательство, конечно, ничегошеньки мы о них не знаем; история, как же ты бессердечна, когда превращаешься в детектив без сцены разоблачения убийцы!

И о фрейдизме: "...Когда в 1913 году в кабинет Шницлера доставили истекающего кровью сына фабриканта, которого пони цапнул за пенис, доктор предписал: «Пациента немедленно в травматологию – а пони лучше всего к профессору Фрейду»." - лучший анекдот года, мне кажется.
#цитатное #Нонфикшен #nonfiction

Так, я вижу, на самом деле никто не хочет про "Лето целого века", и цитат оттуда не хочет. Все ждут продолжения того, как ежики прорыдались, успокоились, и снова полезли в кактусы, а именно про несравненный русский перевод второй части байеттовского "Квартета Фредерики". Вуаля)

*хочу заметить, я успокоилась и познала дзен, поэтому голосить не буду. Когда я ходила в кино, то ведь хотелось же на некоторых фильмах режиссёра, или постановщика боев, или продюсера посадить перед экраном, привязать к стулу и нон-стопом показывать ему нормальные варианты того, что он запорол? Просто чтоб у него в башке наконец щёлкнуло?
А тут, конечно, было бы очень клёво, чтобы переводчикам платили деньги за работу, продавали продукты, чинили зубы, воспитывали их детей, и вообще относились к ним, к переводчикам, хорошо, и даже, пожалуй, чтоб любили и ложились с ними в постель только те граждане, которые употребляют дивное слово "таусинный" (я, для справки, таких знаю ноль прописью, так что на месте переводчиков сидела бы одинокой, голодной и заброшенной).

Логика таусинного загадочна: вот речь идёт о ярких стульях в доме, который вот буквально до прошлой недели хранил викторианскую полутьму:
"Появились новые круглые стулья — отчётливых ярких цветов (синий таусинный, гераниевый красный, лимонный), на тонких чёрных металлических ножках." Лезем в оригинал, там видим что? There were circular chairs in clear colours - geranium, peacock, lemon - on spiky black metal legs. Любопытно, что лимонный, как мы видим, цвет для дебилов, его пояснять не надо; дебилы и так знают, что он жёлтый. Насчёт гераниевого я, к слову, сильно сомневаюсь, что в русском это красный, а не карминно-красный, не алый и не насыщенный оранжевый, но где уж мне. А вот средний, синий таусинный стул - это, товарищи, писец. Сказать это без бутылки может только художник (бутылку, конечно, у художника не отнимаем) - и только коллеге, боюсь((

Но проблема даже не в этом - только мы смирились, тут peacock... эмм, скажем так, раскрывает хвост; ещё и 10 страниц не прошло от чёртовых стульев:
William himself presented the same contrast in colours and textures: his chair was peacock and white stripes, like circus tent canvas...
"Уильям в креслице являл собой интересное скопище цветов и фактур: само креслице — в переливчато-синюю и белую полоску, словно цирковой шатёр".

И всё, как только переливчато-синий сменил таусинный, потерялась связь между двумя этими peacock chairs((
*при этом после уточнения насчёт полосатой ткани циркового шатра ежу наконец понятно, что речь не об атласных переливах этого синего, а о его густом кобальте.

... но хотела я, как ни странно, сказать не об этом.

Черт его знает, как это выходит, но хоть сто раз думай про верный выбор слов и про то, что историю можно рассказать только одним способом, - всё равно сквозь эту безумную лексику и странный местами синтаксис читается та самая история, которую Байетт хотела нам рассказать. Искренне советую всем и себе познать дзен, успокоиться и лезть дальше в эти волшебные кактусы, потому что, так уж вышло, иногда именно там прячется читательское счастье. Аминь
#цитатное #ПереводчикДумалНеОТом

Автор этого блога - дундук((

... в результате длинной злосчастной цепи событий я лишилась электронной читалки, и новую привезут бог весть когда. Поэтому ближайшие дни буду читать букмейт с телефона, геймановского "Песочного человека" в нормальных изданиях (#немножкосериал призывает) и кинговскую "Мизери" в страшненьком, хотя и раритетном издании 1992 года (перевод тоже раритетный, - пока вижу, что не "богиня", например, а "божество", но остальное как сравнишь, когда всё, всё, всё кануло в Лету). А вот "Мизери" - это снова настойчиво стучится #немножкотеатр

Собственно, последнее, что я успела прочитать в почившем электронном устройстве - пьеса Саймона Мура и Стивена Кинга "Мизери", потому что меня накрыло после спектакля с Добровольской и Спиваковским, мол, срочно надо читать и перечитывать.

Общая канва романа в пьесе сохраняется - Пол Шелдон, покалеченный в аварии писатель с подборкой романтических дерьмовых романов в историческом антураже про сногсшибательную героиню Мизери. Мир, который писателя потерял и ищет слишком вяло. Энни Уилкс, сумасшедшая женщина, которая его нашла. Одинокая ферма, болеутоляющие, топор как метод воспитания и раздолбанная пишущая машинка, на которой, хочешь не хочешь, надо создать ту книгу, которую одобрит "твоя самая большая поклонница".

И в то же время есть и отличия.

Во-первых, текст этого самого написанного замученным Полом по заказу Энни "Возвращения Мизери" - в романе это такой скорей разбавленный Стивен Кинг, а в пьесе какая-то, прости господи, совсем уж Барбара Картленд.

Во-вторых, герой - за счёт того, что в романе он как бы всё время вслух думает, мы чувствуем ИМ и через него, и как итог - он нам нравится. В пьесе он вышел довольно противным, и никакой радости в конце от того, что к нему вернулась способность писать, не выходит.

Сместился общий фокус - роман скорее про то, какие демоны терзают творца, а пьеса - про то, как превратить зависимость в ад.

Теперь перечитываю роман (впервые за неведомо сколько лет) - и вспомнила, что каждый раз пытаюсь сообразить, на что же был похож цикл про Мизери. Обычно успокаивалась на Анжелике, маркизе ангелов, угу. Но сейчас думаю, у нас есть, есть гениальная параллель.

Представьте себе прикованного к кровати в зимнем дачном поселке на полдороге к Твери Григория Шалвовича Чхартишвили, он же Борис Акунин, и фаната, который настойчиво предлагает правдоподобно, убедительно и с энтузиазмом немедленно воскресить Эраста Петровича Фандорина, а для мотивации нет-нет да и тюкнет любимого автора топором, то минус нога, то минус палец.

Не знаю, как вам, мне новыми красками картина засияла. Пойду читать дальше.
#LoveYouMrKing

Сегодня - концерт по заявкам для Иры, он же #РецензияПоЗапросу, он же #СпискиСписки, и пусть он же будет #КнижкиПроМоскву

За последние недели поняла, что всё про Москву буду собирать ещё несколько основательных непоследних недель, махнула пухлой ручонкой и начинаю выкладывать частями.

"Дети Арбата" Рыбакова - читать, когда хочешь деликатно пробовать на вкус, и на ощупь, и на запах и жареного гуся, и и горчичники, и дорогие кожаные сиденья в машине, и вот эту памятную избранность посетителей дорогих ресторанов. В итоге собирается Москва номенклатурная и сиротская, очень настоящая, не очень приятная.

"Пётр Первый" графа А.Н.Толстого - читать, когда как раз хочешь думать об отъезде из Москвы. О том, что Пётр был, скажем так, странных мотиваций человек, но в принципе кому ж из нас, царей, удалось бы победить место, где тебя пытались убить, - и где ты встретил друзей и любовь. Приходится спасаться бегством в новую столицу. И что же? Москва тут (по сравнению с Петербургом), - такая любимая, сил нет.

"Юнкера" Куприна - да, я знаю, что были в летнем списке, но сейчас как раз наоборот, будет про зиму; читать, когда хочется мечтать о балах, ямщиках, санях, катках, луне и всё такое. И вот это ночное зимнее московское небо у него изумительное. А ещё с удовольствием замурлыкать над тем кусочком, что в московских офицерских училищах, по уверению Куприна, дедовщины ("этого петербургского цуканья") не было. Москва тут щедрая, привольная, родная, - но ровно после того, как мы закроем книгу, все выпускники военного училища из неё разъедутся во взрослую жизнь. Грустно.

"Невидимый всадник" Ирины Гуро - это нежная любовь моей юности, и дело не в революционной романтике и угрозыске, а в том, что встречи назначают "у Пам-пуша на Твер-буле". Специфический этот московский анти-снобизм, что ли, - когда искренне пытаются всем чудесным в этом городе срочно поделиться. Эта Москва такая прогрессивная (даром что ретро), что мне не дотянуться. Читать, когда скучаешь по друзьям вдалеке.

"Роман без вранья" Мариенгофа - хотя к Мариенгофу друзья обращались "Пенза", а к Есенину - "Вятка", факт остаётся фактом, ничего нам не придумать более московского, чем: "Толя ходит неумыт, а Серёжа чистенький, потому Серёжа спит с Дуней на Пречистенке". Читать, когда страшно - там было ещё страшней, а поди-ка, как написано.

"Дневник Луизы Ложкиной" Кати Метелицы- Москва 90-х, и риэлтор Луиза Ложкина мрачно замечает, что за свою жизнь основательно-то успела побывать в двух местах, а) Зюзино и б) Марьино. При этом пристраивает квартиру на Смоленке, а живёт возле Пушкинской, чьи ларьки в подземном переходе (которые с тех пор уже 2 раза убили собянинскими волнами первобытного окультуривания) и магазин "Еда" в подворотне получились такими живыми, просто сердце щемит. Да и всё тут живое. Читать, когда хочется просто ощущения, что ты живёшь в этом городе.

Продолжение следует (Ира, у меня ещё большие планцы), stay tuned.