Почему викторианцы были очарованы волосами мертвецов? 🤍

В викторианскую эпоху украшения из волос были в моде (не только траурной). В 1854 году писатель Уилки Коллинз писал, что браслеты из человеческих волос были «в Англии одним из самых распространенных украшений женской одежды». Десять лет спустя Чарльз Диккенс писал, что брелок для часов, сделанный из волос, был признаком респектабельности среднего класса. Оправа таких украшений могла быть выполнена из черной или белой эмали, черного янтаря или золота.

Исследователь викторианской литературы Дебора Лутц, изучив в разных статьях «материальность смерти и ее артефакты» той эпохи, нашла истоки в христианской традиции почитания мощей святых. Протестантизм XVI века сместил фокус внимания с христианских мощей на сохранение частей тела членов королевской семьи и очень знаменитых людей (например, Наполеона, чей пенис якобы сейчас находится в Нью-Джерси; или сердце Шопена, которое он завещал похоронить в Варшаве). К середине девятнадцатого века эта уже давняя западная традиция стала «более светской, личной и частной». И сосредоточилась на волосах.

🤍 Волосы могли дарить близкие и родственники в знак любви и дружбы. Члены семьи или любовники могли сплести косу из своих волос. Например, после смерти мужа в 1861 году королева Виктория сделала по крайней мере восемь украшений с волосами принца Альберта.

Волосы были осязаемым памятником жизни и телу. Исследовательница пишет, что такие реликвии «работали как материальные следы завершенной жизни и исчезнувшего тела, нечто вроде последних слов, они также служили кадрами или фрагментами момента утраты». Эти напоминания об умершем человеке говорили о «желании видеть смерть не конечным пунктом, в том, что материальные останки могут быть доказательством того, что любимый человек все еще где-то каким-то образом существует». Поклонение реликвиям также свидетельствует о готовности «пребывать в самом моменте потери и с ним, задерживаться на этом свидетельстве присутствия смерти, вплетенном в ткань жизни на всех поворотах». Таким образом, викторианцы «нашли в реликтовой культуре способ почитать нераспадающееся или остаточное «я». Такая культура, говорит Лутц, «рассматривает смерть и само тело как начало историй, а не как их конец».

Романтизм, евангелическое возрождение 1830–40-х годов и подъем спиритуализма в 1850–1860-х годах способствовали развитию этого «посмертного нарратива» и популярности изделий из волос в середине 19 века.

Художественная литература также отражала настроения своего времени. В одной из статей Лутц приводит отрывок из «Грозового перевала» Эмили Бронте (1847), когда Хитклиф берет волосы своего соперника Линтона с медальона на шее мертвой Кэтрин и заменяет их своими собственными:

📜 "Похороны миссис Линтон были назначены на ближайшую пятницу после ее кончины; до этого дня гроб ее, открытый, усыпанный цветами и душистыми листьями, стоял все время в большой зале. Линтон проводил там дни и ночи - бессонный сторож; и Хитклиф - это осталось тайной для всех, кроме меня, - проводил если не дни, то все эти ночи в парке, равно не зная сна. Я с ним не сносилась, но все же я понимала, что он намерен войти, если будет можно; и во вторник, когда стемнело и мой господин, до крайности уставший, вынужден был удалиться на несколько часов, пошла и раскрыла одно из окон: настойчивость Хитклифа меня растрогала, и я решила дать ему проститься с
бренным подобием своего кумира. Он не преминул воспользоваться случаем - осторожно и быстро, так осторожно, что не выдал своего присутствия ни малейшим шумом. В самом деле, я бы и не узнала, что он заходил, если б не заметила, что примята кисея у лица покойницы и что на полу лежит завиток светлых волос, скрепленных серебряной ниткой; проверив, я убедилась, что он вынут из медальона, висевшего у Кэтрин на шее. Хитклиф открыл медальон и выбросил локон, подменив его своим собственным - черным. Я перевила их оба и положила вместе в медальон".

Планам Хитклифа помешала Нелли Дин, когда обвила прядь Линтона вокруг пряди Хитклиффа, открывая «возможность постмортем ревности».