Лонг-Айленд, конец сентября, 1942.

...Его теперь не вытащить из Бевин-Хауса. Он снова взялся за детскую сказку, которую сам же иллюстрирует акварелью. Лысый гигант с круглыми глазами благородной птицы, с ловкими пальцами механика, он орудует тонкими детскими кисточками и от напряжения высовывает язык, стараясь «не выйти за контуры». Я позирую ему, лежа на животе и подняв ноги. Тонио смеется как мальчишка: «Потом вы будете показывать этот рисунок и говорить: это я!». Вечером он читает нам фрагменты из своей потрясающей книги («Я прочту вам мое посмертное произведение») — мне кажется, это самое прекрасное из всего, что он написал. Поздно ночью я возвращаюсь к себе обессиленный (завтра мне нужно быть к девяти часам в Нью-Йорке), но он снова заходит ко мне в комнату, чтобы выкурить сигарету и пообщаться о чем-нибудь с непререкаемой дотошностью. У меня впечатление, что его мозг непрестанно думает...

— Вы красивые, но пустые. Ради вас не захочется умереть. Конечно, случайный прохожий, поглядев на мою розу, скажет, что она точно такая же, как вы. Но мне она одна дороже всех вас. Ведь это ее, а не вас я поливал каждый день. Ее, а не вас накрывал стеклянным колпаком. Ее загораживал ширмой, оберегая от ветра. Для нее убивал гусениц, только двух или трех оставил, чтобы вывелись бабочки. Я слушал, как она жаловалась и как хвастала, я прислушивался к ней, даже когда она умолкала. Она — моя.