Ты говорила про отца,
про то, что музыка касалась
его усталого лица
и что оно преображалось.
Он брал трофейную гармонь
и так играл, что разгорался
под пальцами его огонь
и звук по комнате метался.
Звенели рюмки на столе,
друзья плечом к плечу сидели
и под землей, и на земле,
и песни фронтовые пели.
"Все это было так давно,
но я так четко помню это".
Ты плакала, смотря в окно,
а за окном стояло лето,
а за окном цвели цветы,
и ветерок качал их стебли,
и падал свет на нашу землю
с непостижимой высоты.
про то, что музыка касалась
его усталого лица
и что оно преображалось.
Он брал трофейную гармонь
и так играл, что разгорался
под пальцами его огонь
и звук по комнате метался.
Звенели рюмки на столе,
друзья плечом к плечу сидели
и под землей, и на земле,
и песни фронтовые пели.
"Все это было так давно,
но я так четко помню это".
Ты плакала, смотря в окно,
а за окном стояло лето,
а за окном цвели цветы,
и ветерок качал их стебли,
и падал свет на нашу землю
с непостижимой высоты.
Я посетил тебя, пленительная сень, Не в дни веселые живительного мая, Когда зелеными ветвями помавая, Манишь ты путника в свою густую тень; Когда ты веешь ароматом Тобою бережно взлелеянных цветов: Под очарованный твой кров Замедлил я моим возвратом. В осенней наготе стояли дерева И неприветливо чернели; Хрустела под ногой замерзлая трава, И листья мертвые волнуяся шумели; С прохладой резкою дышал В лице мне запах увяданья; Но не весеннего убранства я искал, А прошлых лет воспоминанья. Душой задумчивый, медлительно я шел С годов младенческих знакомыми тропами; Художник опытный их некогда провел: Увы, рука его изглажена годами! Стези заглохшие, мечтаешь, пешеход Случайно протоптал. Сошел я в дол заветный, Дол, первых дум моих лелеятель приветный! Пруда знакомого искал красивых вод, Искал прыгучих вод мне памятной каскады; Там, думал я, к душе моей Толпою полетят виденья прежних дней… Вотще! Лишенные хранительной преграды, Далече воды утекли, Их ложе поросло травою, Приют хозяйственный в нем улья обрели И легкая тропа исчезла предо мною. Ни в чем знакомого мой взор не обретал! Но вот, по-прежнему, лесистым косогором, Дорожка смелая ведет меня… обвал Вдруг поглотил ее… я стал И глубь нежданную измерил грустным взором, С недоумением искал другой тропы. Иду я: где беседка тлеет И в прахе перед ней лежат ее столпы, Где остов мостика дряхлеет. И ты, величественный грот, Тяжело-каменный постигнут разрушеньем И угрожаешь уж паденьем Бывало, в летний зной прохлады полный свод! Что ж? пусть минувшее минуло сном летучим! Еще прекрасен ты, заглохший Элизей, И обаянием могучим Исполнен для души моей. Он не был мыслию, он не был сердцем хладен, Тот, кто глубокой неги жаден, Их своенравный бег тропам сим указал, Кто, преклоняя слух к мечтательному шуму Сих кленов, сих дубов, в душе своей питал Ему сочувственную думу. Давно кругом меня о нем умолкнул слух, Прияла прах его далекая могила, Мне память образа его не сохранила, Но здесь еще живет его доступный дух; Здесь, друг мечтанья и природы, Я познаю его вполне: Он вдохновением волнуется во мне, Он славить мне велит леса, долины, воды; Он убедительно пророчит мне страну, Где я наследую бессмертную весну, Где разрушения следов я не примечу, Где в сладостной сени невянущих дубров, У нескудеющих ручьев, Я тень священную мне встречу.
Всё на земле умрет — и мать, и младость, Жена изменит, и покинет друг. Но ты учись вкушать иную сладость, Глядясь в холодный и полярный круг. Бери свой челн, плыви на дальний полюс В стенах из льда — и тихо забывай, Как там любили, гибли и боролись… И забывай страстей бывалый край. И к вздрагиваньям медленного хлада Усталую ты душу приучи, Чтоб было здесь ей ничего не надо, Когда оттуда ринутся лучи.7 сентября 1909