Я посетил тебя, пленительная сень, Не в дни веселые живительного мая, Когда зелеными ветвями помавая, Манишь ты путника в свою густую тень; Когда ты веешь ароматом Тобою бережно взлелеянных цветов: Под очарованный твой кров Замедлил я моим возвратом. В осенней наготе стояли дерева И неприветливо чернели; Хрустела под ногой замерзлая трава, И листья мертвые волнуяся шумели; С прохладой резкою дышал В лице мне запах увяданья; Но не весеннего убранства я искал, А прошлых лет воспоминанья. Душой задумчивый, медлительно я шел С годов младенческих знакомыми тропами; Художник опытный их некогда провел: Увы, рука его изглажена годами! Стези заглохшие, мечтаешь, пешеход Случайно протоптал. Сошел я в дол заветный, Дол, первых дум моих лелеятель приветный! Пруда знакомого искал красивых вод, Искал прыгучих вод мне памятной каскады; Там, думал я, к душе моей Толпою полетят виденья прежних дней… Вотще! Лишенные хранительной преграды, Далече воды утекли, Их ложе поросло травою, Приют хозяйственный в нем улья обрели И легкая тропа исчезла предо мною. Ни в чем знакомого мой взор не обретал! Но вот, по-прежнему, лесистым косогором, Дорожка смелая ведет меня… обвал Вдруг поглотил ее… я стал И глубь нежданную измерил грустным взором, С недоумением искал другой тропы. Иду я: где беседка тлеет И в прахе перед ней лежат ее столпы, Где остов мостика дряхлеет. И ты, величественный грот, Тяжело-каменный постигнут разрушеньем И угрожаешь уж паденьем Бывало, в летний зной прохлады полный свод! Что ж? пусть минувшее минуло сном летучим! Еще прекрасен ты, заглохший Элизей, И обаянием могучим Исполнен для души моей. Он не был мыслию, он не был сердцем хладен, Тот, кто глубокой неги жаден, Их своенравный бег тропам сим указал, Кто, преклоняя слух к мечтательному шуму Сих кленов, сих дубов, в душе своей питал Ему сочувственную думу. Давно кругом меня о нем умолкнул слух, Прияла прах его далекая могила, Мне память образа его не сохранила, Но здесь еще живет его доступный дух; Здесь, друг мечтанья и природы, Я познаю его вполне: Он вдохновением волнуется во мне, Он славить мне велит леса, долины, воды; Он убедительно пророчит мне страну, Где я наследую бессмертную весну, Где разрушения следов я не примечу, Где в сладостной сени невянущих дубров, У нескудеющих ручьев, Я тень священную мне встречу.
Всё на земле умрет — и мать, и младость, Жена изменит, и покинет друг. Но ты учись вкушать иную сладость, Глядясь в холодный и полярный круг. Бери свой челн, плыви на дальний полюс В стенах из льда — и тихо забывай, Как там любили, гибли и боролись… И забывай страстей бывалый край. И к вздрагиваньям медленного хлада Усталую ты душу приучи, Чтоб было здесь ей ничего не надо, Когда оттуда ринутся лучи.7 сентября 1909
«В порты Черноморского побережья прибывали транспорты с вооружением. Океанские пароходы привозили не только английские и французские аэропланы, танки, пушки, пулеметы, винтовки, но и упряжных мулов, и обесцененное миром с Германией продовольствие и обмундирование. Тюки английских темно-зеленых бриджей и френчей — с вычеканенным на медных пуговицах вздыбившимся британским львом — заполнили новороссийские пакгаузы. Склады ломились от американской муки, сахара, шоколада, вин. Капиталистическая Европа, напуганная упорной живучестью большевиков, щедро слала на Юг России снаряды и патроны, те самые снаряды и патроны, которые союзнические войска не успели расстрелять по немцам. Международная реакция шла душить истекавшую кровью Советскую Россию… Английские и французские офицеры-инструкторы, прибывшие на Дон и Кубань обучать казачьих офицеров и офицеров Добровольческой армии искусству вождения танков, стрельбе из английских орудий, уже предвкушали торжества вступления в Москву…»
Михаил Шолохов, «Тихий Дон».
Михаил Шолохов, «Тихий Дон».
101] Граф Йорк - Дильтей.
Кляйн-Оэлс, 5августа 1892.
Мой дорогой друг!
Вчера - по ханнсеновскому «Рундшау» - я познакомися с Вашей эстетической статьей. Это все же Ваша вотчина. Тонко и ковко в слове и в мысли, и навеяно собственным близким соседством восприятия и представления, а потому наделено тончайшей понятийностью. А как много еще скрывается за строками, как много еще надо обдумывать и цитировать при дальнейшем размышлении! Историческая схема прекрасно исполнена, три эпохи выделены хорошо. Прекрасно и всеохватывающе, если судить на Ваш взгляд.
Упоминать что-то отдельно удавшееся - например, сказанное о портрете- нет времени. Почти на каждой странице есть и такого рода мелкие внутренние замечания. Очень уместны и достойно выглядят во внешнем соседстве письма Штауффера, выражения субстанциальной самоценной художественной натуры. Я уже решил, что сразу же куплю номер «Обозрения», как только он придет. Но тут пришла Ваша бандероль, присланная дружески и встреченная особенно благодарно - сепаратный оттиск из «Архива»,
Этому я посвящу следующий спокойный час. Сегодня же выражаю за это большое спасибо. Вы уже проглядели книгу Сома про церковное право? Значительно. Из внутренних тотальных отношений к делу. Фундаментальная корректировка до сих пор не вполне ясных взглядов на первоначальную конституционную жизнь христиан. Моя собственная чрезвычайно вынужденная нерелигиозность удержала меня еще в самом начале прекрасной книги. И голова, которая гордо поднимается над чувственным механизмом и его проявлениями.
Наступает, пусть и робко, новое время. И в этом контексте йенская речь Бисмарка принадлежит, на деле, Лютеру. И тут признаешь правоту мировых мудрецов, которые утверждают, что Бисмарк - это просто болтливый странствующий оратор! Который собирает таким образом ветер в свои предвыборные паруса для парламентского возвышения. Возможно, энтузиазм сформируется самостоятельно- и тогда будет выражать силу. Но старому человеку принадлежит будущее.
Кляйн-Оэлс, 5августа 1892.
Мой дорогой друг!
Вчера - по ханнсеновскому «Рундшау» - я познакомися с Вашей эстетической статьей. Это все же Ваша вотчина. Тонко и ковко в слове и в мысли, и навеяно собственным близким соседством восприятия и представления, а потому наделено тончайшей понятийностью. А как много еще скрывается за строками, как много еще надо обдумывать и цитировать при дальнейшем размышлении! Историческая схема прекрасно исполнена, три эпохи выделены хорошо. Прекрасно и всеохватывающе, если судить на Ваш взгляд.
Упоминать что-то отдельно удавшееся - например, сказанное о портрете- нет времени. Почти на каждой странице есть и такого рода мелкие внутренние замечания. Очень уместны и достойно выглядят во внешнем соседстве письма Штауффера, выражения субстанциальной самоценной художественной натуры. Я уже решил, что сразу же куплю номер «Обозрения», как только он придет. Но тут пришла Ваша бандероль, присланная дружески и встреченная особенно благодарно - сепаратный оттиск из «Архива»,
Этому я посвящу следующий спокойный час. Сегодня же выражаю за это большое спасибо. Вы уже проглядели книгу Сома про церковное право? Значительно. Из внутренних тотальных отношений к делу. Фундаментальная корректировка до сих пор не вполне ясных взглядов на первоначальную конституционную жизнь христиан. Моя собственная чрезвычайно вынужденная нерелигиозность удержала меня еще в самом начале прекрасной книги. И голова, которая гордо поднимается над чувственным механизмом и его проявлениями.
Наступает, пусть и робко, новое время. И в этом контексте йенская речь Бисмарка принадлежит, на деле, Лютеру. И тут признаешь правоту мировых мудрецов, которые утверждают, что Бисмарк - это просто болтливый странствующий оратор! Который собирает таким образом ветер в свои предвыборные паруса для парламентского возвышения. Возможно, энтузиазм сформируется самостоятельно- и тогда будет выражать силу. Но старому человеку принадлежит будущее.