18-летний Эндрю Миньярд ведет на коже свою летопись боли. Каждый синяк — как фиолетовый оттиск судьбы на пергаменте тела, — он считает их методично, с холодным вниманием картографа. Он не прячет эти знаки, не смягчает их мазями. Он наблюдает, как жесткий фиолет превращается в грязно-желтый, а тот — в болотный зеленый. Боль — это якорь, впившийся в дно реальности, не дающий ему уплыть в небытие. Он боится, что если синяки заживут, исчезнет и граница, отделяющая его от пустоты. Исцеление равнозначно стиранию.

32-летний Эндрю Миньярд морщится, задерживая взгляд на свежем пятне под кожей. Игра сегодня была грязной. Он бы проигнорировал синяк, но теперь над ним звучит ворчание — не обвинение, а забота на грани раздражения. «Опять», — говорит Нил, и в его голосе — усталость. В руках уже тюбик с охлаждающей мазью, пакет со льдом, бережное прикосновение. Эндрю позволяет себя лечить. Потому что он выучил новый, более сложный урок: боль не обязана быть вечным спутником, чтобы напоминать о жизни. Теперь его жизнь — это бормотание на кухне, это нежное втирание крема, это знание, что кто-то увидит твою боль и огорчится.

18-летний Эндрю Миньярд уверен: если боль уйдет, вместе с ней уйдет и он сам.

32-летний Эндрю Миньярд уверен: если боль вернется, он встретит ее не один.

#тыодинвсеизмеНил