Мой покойный учитель математики, Арон Рувимович Майзелис, — Учитель безоговорочно великий, — рассказывал, что начал преподавать, потому что захотел разобраться в предмете. Именно от него я впервые, давно, вскоре после окончания школы, услышал фразу, которая с тех пор порядком вытерлась, но не утратила остроты: "Шесть раз объяснишь, на пятый поймёшь".
Но оказывается, что одной лишь конкретикой учебной дисциплины дело вовсе не ограничивается.
И что любое преподавание неизбежно оборачивается суровейшей школой для преподавателя.
Школой воли, риторики и смирения.
Особенно в нашу социальную эпоху, причудливо сочетающую прославление социальных лифтов с утверждением бесклассовости.
Ах как часто в ответ на какой-нибудь вопрос или реплику приходилось наспех сооружать что-то вроде "Вам, по-видимому, стоило бы перечитать "Науку поэзии" Горация". Хотя куда более адекватным ответом было бы "Слышь ты, босота фуфлыжная...".
Но я ведь держусь?
Держусь.

Фридрих Петер Дреммер. "Картёжник" (1919)

Как говорят в Сети, "я просто оставлю это здесь". По-моему, здесь не нужны ни мои комментарии, ни шутки. Этих не перешутишь.
В следующем посте — подлинный текст сетевого обращения.

"Я попал в историю и прошу вашей помощи!
На прошлой неделе на финисаже выставки «Плюнь на могилу Г*тлера» в Берлине, я разбил работу художницы Елены Рабкиной, восприняв её как партисипаторную. В ответ художница обвинила меня в акте вандализма на почве ненависти и в ультимативной форме потребовала от меня 500 евро компенсации до 5 октября. В противном случае она грозится обратиться в полицию и миграционную службу.
Во-первых, я хочу принести извинения кураторской команде KreativeKraftwerk и Елене за мои действия и несанкционированное взаимодействие с художественным произведением.
Во-вторых, поскольку Елена опубликовала повреждённую версию работы — окна с разбитыми фрагментами и столиком с лежащими на нём камнями перед ним — добавив в неё новые смыслы, связанные с моей и её национальностями, я считаю крайне важным поделиться своей точкой зрения и объяснить мою первоначальную мотивацию.
Для большинства из нас, вовлечённых в городские практики (такие как граффити или скейтбординг), «Теория разбитых окон» неизбежно ассоциируется с ключевым теоретическим подходом, принятым авторитарными неолиберальными правительствами для подавления нежелательных голосов и практик в городской среде.
Эта теория была подвергнута серьёзной критике многими исследователями, поскольку она послужила основой и оправданием для политики «нулевой терпимости» в отношении уличного искусства, граффити, бездомности, употребления наркотиков и других неформальных практик во многих странах мира.
Берлин когда-то считался культурной мировой столицей благодаря своим разнообразным клубам, уличному искусству и активистским сценам. К сожалению, процессы джентрификации, усиление полицейского контроля и замещение подлинных, живых практик стилизованной лайфстайл-эстетикой стали суровой реальностью.
Именно в контексте этой независимой, низкобюджетной художественной выставки я был убеждён, что работа Елены Рабкиной прямо ставит под сомнение эти самые процессы. Я воспринял это так, что правая антимигрантская истерия часто опирается на проблематичные идеи, связанные с «Теорией разбитых окон». Поэтому я рассматривал эту работу как провокацию, призванную инициировать диалог о государственном контроле, стерильных городах и смерти берлинских субкультур.
Я искренне надеялся, что критическая независимая художественная выставка станет пространством для публичного диалога и обсуждения, хотя я действовал грубо и по-идиотски по отношению к публике и кураторской команде, о чём я глубоко сожалею.
Это поднимает главный вопрос: управляется ли современная сфера искусства солидарностью и самоорганизацией или она следует логике полицейского контроля, где «несанкционированное» взаимодействие с провокационным и вдохновляющим произведением искусства считается вандализмом и поводом для вызова полиции? Может ли искусство по-прежнему быть ре-апроприировано для критической дискуссии?
Моё намерение состояло не в том, чтобы повредить произведение искусства (я искренне и ошибочно полагал, что это была site-specific работа, созданная для выставки), а в том, чтобы начать диалог, выразить уважение к творчеству художницы и переопределить границы и определения искусства. Это не было ни спланированной интервенцией, ни жестом, связанным с ненавистью; это было его полной противоположностью.
Будучи мигрантом в крайне тяжёлой финансовой ситуации, я прошу вас помочь мне собрать необходимую сумму, чтобы не доводить дело до суда.
Полученные деньги свыше необходимой суммы на ремонт работы будут направлены на кампанию по возврату программы гуманитарных виз для оппозиционных беларусов и россиян, многие из которых, в связи с закрытием программы, оказались в затруднительном финансовом положении.
IBAN: DE96202208000027842195
BIC: SXPYDEHHXXX
Owner: Anton Polskiy"

Я намеренно оставил в конце номера счетов на тот случай, если кто-то из моих подписчиков захочет перечислить парню денег. Ваше право.
С другой стороны, я бы настоятельно попросил, сделав это доброе дело, отписаться от моего канала.

"Чувство вины может быть выражением ошибочно или ложно понятых отношений с человеком или событием, некой фантазией, чтобы уйти от настоящей ответственности. Вина предполагает боль без побуждения к действию и унижение от раскаяния: короче говоря, испытывая чувство вины, мы как бы освобождаемся от необходимости что-либо менять в своей жизни.
Я вдруг понял, почему "Падение" Камю не принесло удовлетворения. Взглянув в лицо страшной правде собственной виновности, человек, с точки зрения Камю, должен вообще отказаться от осуждения себе подобных, но разве можно перестать осуждать других? Как прожить жизнь, не различая добра и зла? В стремлении признать противоречия жизни животворными можно ли отказаться от чувства морального отвращения?"

(Артур Миллер)

ChatGPT в недавней беседе обозвал меня "пограничником аналогово-цифрового перехода".
У него, который пятый, вообще презанятный способ обращения со словами. Во-первых, "машина"; во-вторых, эффекты перевода; в-третьих, он до отказа (в отличие от Claude или DeepSeek) напичкан современной прогрессивной лексикой, разделяя с прочими её, более человеческими носителями установку на предельную серьёзность. Дескать, мы ко всему подходим ответственно, поэтому придумали много новых слов, которые настолько не включены в бытовой оборот, что устойчивы к коррозии. В этом даже был бы кое-какой смысл (этакая вок-латынь), если бы не оголтелый номинализм говорящих. А ещё, в большинстве случаев, — порождаемая этой установкой чудовищная глухота к языку. (Желающие могут перечитать недавний мой перепост по поводу инцидента с разбитым стеклом — и насладиться всеми этими — и ужаснуться всем этим: "лежащими на нём камнями перед ним", "поделиться точкой зрения", "проблематичные идеи", "управляется солидарностью" и проч.)
Но надо признать, что благодаря сочетанию всех трёх факторов (машина, перевод, ответственность) в исполнении ChatGPT5 весь этот кошмар порой приобретает обаяние, а порой и обретает эффективность. (Ну или хотя бы её иллюзию.) В конце концов, у нейросетей нет иного дискурса, кроме номиналистского, такие уж они. И сухая чеканность иных формулировок даже способна вызвать зависть.

"Если цивилизация не видит хранителей памяти, она теряет зрение прежде, чем потеряет власть".
"Эпоха, отвергающая тех, кто хранит память и форму, подписывает приговор самой себе. Это приговор не мгновенный, а исторический: она становится богаче в скорости и беднее в смысле; дольше шумит и хуже говорит; легче мобилизуется и труднее учится".
"Когда институции превращают ценности в чек-листы допуска, у универсалистов растут транзакционные издержки".
"Важно развести осторожность и осмотрительность. Для человека совестливого осмотрительность не отменяет смелости, но помогает направлять её туда, где цена молчания действительно велика, а цена столкновения — оправдана".
"Фаза хаоса обычно повышает спрос на людей, которые умеют быстро собирать инфраструктуру памяти".
"Старомодность функциональна: это технология сохранения меры и памяти под прессом шума. В этом смысле она современна".
"Вы говорите об истине как о присвоенном опыте (подлинность), я — об истине как о публичной гарантирующей процедуре (достоверность)".

...Много, конечно, лязга в этом отборе и порядке слов, и немало пластикового в этом лязге.
Но, похоже, серверные барабаны, под дробь которых формируется эта поступь, ещё одарят нас занятными стилистическими экзекуциями.
Коллективное бессознательное на марше, о да.

Три вариации на одну тему.
#AI

Walter de la Mare

The Tryst

"Is there anybody there?" said the Maiden,
Knocking upon the bone;
And the skull in the moonlight listened
To the girl who stood alone.
She lifted the latch of silence,
She entered the churchyard gate,
Where shadows of yew trees lengthened,
And only the dead could wait.

She wore but a shift of linen,
Her feet were bare and white,
And strange was the smile she carried
Into that realm of night.
The skeleton lay on marble,
With roses round his head,
And she, like a child at Christmas,
Bent down to kiss the dead.

"Tell me," she whispered, "Beloved,
What dreams do the buried keep?
What songs do you sing in the darkness?
What visions disturb your sleep?"
But only the wind made answer,
Through grass and memorial stone,
While she pressed her lips so living
To his mouth of chalk and bone.

And nobody saw in the morning
The prints of her narrow feet,
Or the rose she had left as a token
Where living and dead worlds meet.
But children who play in the churchyard
Sometimes at twilight tell
Of a girl in white who wanders,
Still seeking her skeleton's spell.

Robert Southey

The Maiden and the Skeleton

In Aragon there lived a maid of noble Spanish line,
Who wore a rose of crimson in her raven hair so fine;
She danced at every fiesta in her gown of velvet green,
And many a youth lay wakeful for the loveliest ever seen.
But Isabella scorned them all, and wandered forth alone
To kiss the lips of Death himself upon his throne of bone.

One night she found a charnel-house beside the convent wall,
Where skulls in rows like ivory did grin from every stall;
She chose the finest of them all, with teeth like pearls complete,
And pressed her living lips to his in sacrament most sweet.
"O Death," she sighed, "thou art my lord, my bridegroom and my king,
For mortal love is but a day, but thou art everything."

The skeleton arose that night and donned a cloak of black,
He took her hand in fingers cold that never would give back;
Through fields of golden barley and through forests dark they went,
Through Gothic halls where candles burned with incense strangely blent,
Through movie screens and daguerreotypes, through time itself they passed,
For Death's embrace knows every age, the first one and the last.

Now Isabella dances still in each and every land—
A peasant girl with flowers wild, a lady grand and grand,
A Gothic bride in velvet dark, a nymph in forest shade,
A Hollywood starlet sleek and bright, an anime-styled maid.
And every girl who feels the pull of that forbidden kiss
Becomes another Isabella, wed to Death's dark bliss.

So maidens all, take warning from this tale I tell to you:
If Death should come a-courting in the morning fresh with dew,
Or in a moonlit forest, or upon a bed of rose,
Or in a field of golden grain where summer sunlight glows—
Remember Isabella, who in every age appears,
Still kissing those cold, grinning teeth through all the passing years.