Сейчас я рожу
Облагорожу

Я вас любил, любил всех до единой,
И не могу избавиться от вас:
То та, то эта резкою лавиной
На память обрушается подчас.

Аукаются старые надломы —
Покою своему наперекор
Бросаюсь перелистывать альбомы
И чувствую, что ноет до сих пор.

Учился жить без вас, да вот досада:
Умения я так и не постиг,
Но и сказать, что мне других не надо,
Не поворачивается язык.

Вы остаётесь вечным чем-то с краю,
Что можно вверить лишь карандашу:
Я вас в себе зачем-то сохраняю,
Поэтому, быть может, и пишу.

Этому блудняку каналу сегодня исполняется два года

Такие школы есть в Москве:
Там дети скормлены мордве

Улетело внезапно времечко,
Безвозвратно, как с ветки птенчик —
Я иду на вокзал, как Веничка:
Я тоже несу портфельчик.

Мертвая кошка

Когда-то мы были друг другу сплошное "котя",
Такое простое и милое, нежно-дикое.
Любая неделя кончалась, чтоб мы, ни о чем не заботясь,
Лежали и ты засыпала, мурлыкая,
В меня утыкаясь мордочкой, с субботы на воскресенье.
Впрочем, теперь это всё не имеет значения.

Помню, и позы у нас назывались иначе,
Ведь мы же не псы, а котики, поэтому — по-котячьи.
А утром Чайковского слушали или читали Бодлера,
Ты говорила, что хочешь со мной котят,
Была моей кисой-чернушкой, а я принимал на веру,
Хотя не привык принимать всё, что мне говорят.

Снился мне запах подушки, и этим запахом
Память меня изводит, нервы мои теребя.
И я до сих пор нахожу по карманам пакетики с сахаром,
Когда-то давно сбереженные для тебя.

Когда же накатит, то я окунусь с новой силой,
При том, что, казалось, давно уже выбит из сил:
Я медленно перестаю различать, что приснилось,
Что‌ я действительно вспомнил, а что сочинил.

Слонялся по гулким дворам и кидал за ворот,
Многое даже не вспомнится, хоть убей.
В какой-то момент я возненавидел город
За то, как настойчиво напоминал о тебе.

Пытаясь сбежать, отыскивал повод вначале,
Но плюнул, оформил билеты, напился до тошноты,
Собрался, пришёл на вокзал, но уснул на вокзале
И поезд проспал, потому что мне снилась ты.

Погружаюсь опять и опять
В инфантильное, детское, пошлое:
За своё беззаботное прошлое
Сам себя я пытаюсь поймать.

Растворилась пернатая мгла,
Догорела закатная стая,
Только кажется, что, пролетая,
Чуть заметно крылом позвала.

Но мне там суждено зимовать:
С видом на мёрзлую гладь.

Занимается лёд на Оке,
В глубине уплывающих лет
Ловлю, будто рыб, растворяющихся вдалеке,
Что-то, чего больше нет.

И метёт меня жизнь, как веничком,
Хлещет, как пьяный банщик.
Я иду на вокзал, как Веничка,
Я тоже несу чемоданчик.

Практически случайно, наугад,
Как Мандельштамы выбрали Воронеж,
Ты выбрала зачем-то город Псков.
Так за спиной задёрнулся засов:
Уехано, уедено. Догонишь —
И вот уже придёшься невпопад,
И встрече сам окажешься не рад.

Лишь дёрнет опьяняющая память —
Как обухом в затылок саданёт —
Останется лишь грустно улыбаться,
Играя роль трагичного паяца,
Пока мелькают задом наперёд
Осколки лет, которым не оттаять,
Но встрянет разум, отрезвляя память.

Быть может, это к лучшему. Пора
Оставить прошлое в его тягучей гуще,
Когтями не цепляться за него,
Хоть чувствовалось кровное родство.
Да, стало пусто, будет даже пуще:
Вчерашний день остался во вчера.
Пожалуй, это к лучшему. Пора.

Собрал я по осколкам свой же хаос
В какой-то неуклюжий монолит,
Скрепил, теперь собою высекаюсь,
Как высекают мрамор и гранит.

Неровно тут, и там шероховато —
Ловлю изъяны, в крошку их дробя:
Схватился, как за розгу, грубым хватом —
Людское высекаю из себя.

Здесь не прогнуться — надобно ломаться,
Ломать себя и сращивать опять;
Едва ли сыщешь славу тунеядца,
Когда приходится так ревностно пахать.

Сечешь, ломаешь, гонишься за чем-то,
Стремясь перелопатить всё, что есть:
Изъяны отсекаешь посегментно,
Пока не израсходуешься весь.

И время кончилось, и места больше нет:
Нас вычеркнули, мы не существуем.
Простынку снял, сворачиваю плед —
Кровать меня не упомянет всуе.

Пожитки уложил в потёртый чемодан,
Гляжу на оголённое пространство:
Ментальный долг ему я чем отдам?
Понятно, что не внутренним убранством.

Печаль из зеркала приветливо глядит,
Подмигивает комнате: "Best wishes...",
В глазах застыл надолго этот вид
И дрогнул, на сетчатке отразившись.

Спустился, вышел из подъезда. Ну, вперёд?
Закрылась дверь, в том помощь не нужна ей —
Подъезд меня уже не узнаёт,
И, думается, больше не узнает.

Пускай мешки ворочать и непросто,
Язык не доведёт до Княжпогоста

Ах, сколь же радостней прекрасное вне тела —
Смотрите, как Москва похорошела!

Так много пью, что стыдно перед Бродским:
Что бы он на это мне сказал?
Французское мешал с нижегородским
И наливал в нечищеный бокал.

Намедни я проснулся у кровати —
Одежда раскидалась по пути —
Припоминаю: как нельзя некстати
Он меня в тот вечер посетил.

"Послушай, — говорит, — когда херачит
(Вскружить бы голову и ноги подкосить),
Курить нельзя: здесь действуют иначе.
Желательно, конечно, закусить.

Станет легче на плечах, хоть и не сразу —
Держи свою особенную стать!
Постарайся, чтоб остался чистым разум:
Надо поровну мешать и разливать".

Проснувшись и припомнивши всё это,
Я встал, пошёл оценивать урон,
И на меня с тоской глядела из клозета
Непереваренность вчерашних макарон.

На самом деле, мне нравился только я,
Нравилось чувствовать что-нибудь вроде счастья,
Теперь же — среди ощущения небытия —
Хочется, чтобы мир порвало на части.

Нравилось ощущение, когда не один, а два,
Нравилось, что заботятся, чувствовать, будто нравлюсь,
А ежели требовалось что-то в ответ давать,
Сердце скрепя, отщипывал нужную малость.

Чтоб не скучала, устраивал аттракцион:
Катал на качелях — мотал настроение, нервы, силы.
Зная, как любишь внимание, подчас оставлял без него,
Чтобы при случае больше его ценила.

Можно любить и за красоту игры, и за
Имитацию страсти, умение вызвать жжение,
Ведь даже когда я подолгу глядел в глаза,
То разве что любовался своим отражением.

Не доставайся в конце же концов никому,
После меня не расти ничего на свете:
Звери, трава, деревья — всё пусть летит во тьму,
И ты вместе с ними лети, и будущий муж, и дети.

Возможно, я был бы счатсливей, если
Сделал бы то, что, ходивши в ясли,
Сделать хотел. Ну, на край бы — коли
Сделал бы то, что хотел я в школе.

***
Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла всё это
И. Бродский

С каждым днём зимее, чем вчера —
Стало холодно жить на свете,
Щиплет зá щеки стылый ветер,
Как тот родственник сгоряча,
По которому не скучал.

До дома бредёшь на тепле от остатка
Объятий, что были, казалось, вчера.
Рядом — детская, что ли, площадка —
Почему на душе так гадко
От заливистого "ура"?

Листья скомканно пролетели,
Изгóрбившись в жёлтой хмари,
И мотает их, и кемарит,
Умираемо им, и еле
Слышно лягут, желтея, в постели.

Видно, скоро всё решится, не иначе.
Останется немного потерпеть,
Покроет белизна земную твердь.
Бродский ждал — оно пришло. Тем паче,
Он своё уже отжил, а я не начал.

А в коридоре с белым потолком,
Где чувствуется жизнь остро и тонко,
Выхаживала медсестра котёнка,
Отпаивала тёплым молоком.

А люди выходили из палат,
Стояли группами и в одиночку
И умилялись рыжему комочку:
Его увидеть глаз, затёртый белым, рад.

И лишь из той палаты, где лежит
Давно уж не встающий Фрол Никитич,
(Там чудо лишь дало душе не вытечь)
Оранжевая бабочка летит.

— Я — Гойя!
— Ты — гой, да.