Я мог бы рассказать и про другие потехи из детства, как-то: увлекательное копание ямы, разрывание листов бумаги на бумажки помельче, методичное уничтожение одуванчиков (люпинов, борщевика, пижмы) самодельной шпагой, и так далее. Но я и так закопался в детских воспоминаниях, а вам же свежатинки подавай.

Дело было в той же самой деревне, но уже девятнадцать лет спустя.

С некоторого возраста я начал представлять, как привезу в деревню женщину, и мы будем гулять босиком по этой раскалённой песчаной дороге, в лес ходить за ягодами, купаться в красивых купальных костюмах. А я буду гордо показывать местные достопримечательности и ласково сообщать топонимы.

Но женщина приехала зимой, и не удалось ни искупаться, ни песок ногами поворошить. Вместо этого нам пришлось хрустеть сугробами, ходить за водой на чудом не замёрзший колодец и отчаянно варить глинтвейн на печи. Вместо красивых купальных костюмов из моих фантазий мы надевали по два зэковских бушлата, чтобы не околеть и не запачкать модные одежды.

Но это все прелюдия, а вот и сама потеха. В один из вечеров, едва стемнело, мы с К. надели всё самое тёплое, что у нас было, выпили остатки винной жижи со специями и вышли в ночь, прихватив фонарики (не очень хотелось расшибить лица в кровь, поскользнувшись на обледеневшей дороге).

Все почему-то играют в прятки днём, да ещё и в квартире. И возраст играющих редко превышает пять лет. Ну что это за прятки такие? Разве может пятилетний ребёнок хорошо спрятаться днём в однушке? Совсем другое дело, когда двое почти взрослых молодых людей, одна из которых далеко не глупа, прячутся ночью в бескрайних полях Владимирской области, зарываясь в сугробы и залегая в оврагах.

Гораздо интереснее искать, конечно - лежать в сугробе, ожидая поимки, немного утомительно. На а уж если нашёл, так прыгать дико и вопить нечеловеческим голосом, пугая друг друга до усрачки. Нет, ну вы представьте: лежишь-лежишь себе тихонько в сугробе, и тут из темноты на тебя несётся нечто, облепленное снегом, безумно хохочет и фонариком в глаза светит (это я про себя). После пряток же выковыривать снег из складок одежды и тела, пытаться разморозить носки, потушить полыхающие щеки. А в печке еловые ветки иголками трещат: я их туда для приятного запаха клал.

Такие вот потехи.

А дом мы в прошлом году продали.

Вообще, ночь на КПП это нечто. Все военнослужащие в радиусе нескольких километров мирно спят; спит и прапорщик в комнате для посещений, выпивший свое; кленовая аллея, ведущая к воротам со стороны части, подсвечена оранжевым от фонарей; за воротами проезжают в своих автомобилях полуночники из поселка городского типа; а до тебя никому нет дела, и это самое прекрасное.
Можно одолжить у напарника плеер с отвратительной музыкой, запрятать его под китель, а один наушник вывести через воротник - не спалиться на тот случай, если вдруг кто-то будет проходить мимо. Можно стоять перед калиткой, прижавшись лицом к решетке, и смотреть на дорогу, ведущую к железнодорожной станции, представлять, как через трехзначное число дней побредешь к ней сутуло, сядешь в электричку, может даже кто-то на вокзале встретит. Я так не делал, конечно. Что я, дурак какой-то, такие глупости воображать? Просто смотрел, ничего не представляя, и расстраивался.

Можно внутри сидеть - пить в темноте растворимый кофе из плохо отмытой чашки, закусывать чьим-то печеньем, оставшимся в шкафу со дня посещений. Почему в темноте? А потому что в комнате дежурного стоят мониторы, на которые выводятся картинка с камер наблюдения вокруг КПП. И в темноте легче увидеть на зернистом мониторе, как кто-то мимо проходит. Если к КПП - всматриваешься в расплывающуюся тень, выжидая, пока фонарь осветит лицо идущего; чтобы разглядеть лицо и успеть растолкать храпящего прапорщика. Если в часть - встаешь и идешь открывать калитку. Иногда - бежишь, например, если какая-то важная шишка в состоянии алкогольного опьянения в калитку ломится. Или если видишь. что вместо опостылевшего зеленого мешка в мониторе промелькнуло легкое платье. Тогда уж со всей учтивостью открываешь задвижку и прижимаешься к стене, пропуская входящую женщину, чтобы та не коснулась ненароком твоих мерзких лохмотьев. Ну и запах потом вдыхаешь полной грудью.

Когда женщины возвращаются ночью в часть, это еще не так грустно. Грустнее выпускать их из нее. Вот идет себе, бедрами покачивает: на свидание ли в пгт, в парикмахерскую ли, или там по другим женским делам. И злость берет, знаете ли: она-то проходит, внимания ни на кого не обращая, а ты стоишь дураком. А стоять (лежать/копать/тереть/мыть/подметать) так еще трехзначное число дней. Как тут не злиться. Да и потом: почему это ей можно быть красивой и вкусно пахнущей, а тебе только оборванцем с короткой стрижкой?

Пили, конечно, не только прапорщики, старшие прапорщики, лейтенанты, старшие лейтенанты, капитаны, майоры, подполковники и полковники. Солдаты тоже пили. Разрабатывали план, как пробежать в кустах под окнами офицерских домов (там все дома офицерские) в "Зеленый магазин" (и ведь важно в магазине не столкнуться с уже купившим алкоголя прапорщиком), закупались необходимым, а ночью уже употребляли.
Побежал один юноша за пивом, значит, а я жду его, соответственно. Долго жду, а юноши все нет. Я уж пошел на волю - делать вид, что подметаю территорию у КПП, когда ближний кустарник затрещал - вот он, мой юноша родимый, думаю. Это и правда был он, но только ноги его почти не касались земли - здоровенный лейтенант нес его, субтильного, за шиворот. В одной руке у лейтенанта был мой юноша, а в другой - черный пакет с пивом, которое солдат успел-таки купить (подвиг, в своем роде).
Ну вот, подумал я.

Юноше этому так до конца службы и не везло, кстати. На моей памяти его еще не один раз ловили то с алкоголем, то с мутными от гашиша глазами. Каждый раз дело замалчивалось, но в гарнизонном доме офицеров нам показывали фильмы про дисциплинарный батальон.

Я же ведь священником когда-то хотел стать, знаете? Это было до того как я мечтал стать адвокатом (прочитав книгу про Бенито Хуареса из серии «Пламенные революционеры»), но уже после того как хотел стать солдатом (им-то я в итоге стал).

Дело было в той самой деревне. Чтобы стать священником я интенсивно крестился, читал детские Библии, молился на Оптинских старцев и святого Валерия (иконы с Иисусом у меня не было). Кроме того я читал православный отрывной календарь, тот самый, где на каждый день есть душеспасительные отрывочки, расписание восхода солнца и полезная информация о времени сбора меда или яблок. Очень мне нравилось этот календарь читать: я жадно просматривал его на несколько дней вперед, но дальше трех-четырех дней не открывал, ведь неинтересно будет потом.

И вдруг так обидно стало! У меня и у моей бабушки есть такой календарь, а у большинства деревенских не было такого календаря – несправедливость! Остро почувствовав необходимость нести местным знания и веру, выпросил у мамы несколько тетрадок в 12 листов (но не стал объяснять, зачем) и решил делать из них газету. Одна бабушка – один от руки исписанный листок в клетку. А контент я планировал брать из того самого отрывного православного календаря: очень удобно, за тебя уже все придумано. Продавать же газету я хотел по смешной цене – 50 копеек за копию.

Поспал я ночь с этой идеей в голове, а на следующий день уже представлял, как ранним утром хожу от избы к избе, и везде меня ждут, радуются свежей прессе, и в кармане у меня мелочь бряцает. Но пора было начинать работу над первым выпуском.

Аккуратно оторвать первый тетрадный лист у меня не получилось: края были неровные, а обрезать было слишком много. Его я скомкал яростно и принялся за второй. С этим вышло поаккуратнее, но как только я начал выводить печатными буквами название газеты (сейчас уже и не вспомню, но что-то возвышенно-религиозное), как меня окликнули, рука дрогнула и первая же буква вышла кривой. Смял я и этот лист и пошел обедать. Ближе к вечеру вернулся к своей подпольной типографии, но все никак у меня не получалось: то буковки за пределы клетки выскакивали, то чернила смазывались, то орфографическую ошибку делал. Испортив таким образом целую тетрадку, газету я бросил: остальные тетради мне нужны были на дневник и рисунки муравьев в рогатых шлемах и с мечами.

На этом история моего падения не заканчивается.

Целый год жизни я посвятил одному длиннющему коридору, или взлётке, как его называли. С пробежки по взлётке начинался день, пробежками (изредка прогулками вразвалку) был он наполнен, и пробежкой же он заканчивался. Зарядка, завтрак, обед, хозработы, ужин: все-все-все начиналось и заканчивалось построением на этом коридоре. Разной степени чистоты берцы выравнивались по одной линии, смирно там, равнение там, и прочее и прочее.

А пока по коридорчику бегаешь, никак нельзя по сторонам не глядеть - скучно ведь. А на стенах что? Бумажка с расписанием унизительных работ; выжимки из любимого всеми военнослужащими Устава; плакаты, изображающие никогда не существовавших, но безупречно выглядящих, солдат и ГАЗЕТА.

Носила газета гордое имя "Выстрел", и была вся из себя яркая, познавательная и местами слезобойная (о чем позже). Выглядела же она так: ватманский лист, от руки исписанный и размалеванный акварелью. В общем, самая обычная стенгазета. Но была в ней некая загадка: раз в месяц старый лист ватмана пропадал со стены, а на замену ему вешали новый. Но я никогда не видел, как, где и когда производился "выстрел".

Но однажды я оказался в казарме в неположенный час: то ли мне не досталось лопаты для чистки снега, и побежал за ней, то ли мне нужно было передать срочную весть начальству. И проходя мимо Комнаты Информирования и Досуга (она же Ленинская), я заглянул в приоткрытую дверь, а там! двое военнослужащих сидят за столом, в руках карандаши, кисточки какие-то, что-то. значит, чертят. Подхожу к ним почтительно, интересуюсь - вы чего тут делаете? А мы "выстрел" новый производим, дедлайн скоро - отвечали они. Так и сказали, дедлайн!

У меня же был свой дедлайн - я убежал брать лопату (или наоборот - давать важную информацию), а к этим юношам с тех пор стал пристально приглядываться.

Скоро военнослужащие начали возвращаться домой, и среди них - один из газетчиков. Выбрал я себе напарника, улучил я подходящий момент, постучался к замполиту, щелкнул каблуками и доложил: тврищ капитан, рядовой Валера и рядовой такой-то хотят вам газету делать.

Красномордый капитан посмотрел на меня насмешливо, встал из-за стола на табуретку, вытащил со шкафа трубку свернутых "выстрелов", протянул ее мне и сказал: "Чтоб не хуже было, понял, рядовой Валера?" Я понял, чего непонятного.

"Выстрел", как и мой первый православный проект, получался так себе: я не учился на своих ошибках - неровный почерк, кривоватые загогулины, смазанные краски. А контент и вовсе был дерьмовый.

Основную часть содержания "Выстрела" составляли памятные даты этого месяца: вот сегодня мы надрали жопу полякам; а вот через два дня навешали французам; а вот в воскресенье родился князь такой-то, он в свое время нагнул половцев. Все смотрели и гордились. особенно князьями.

Была еще рубрика "дни рождения". просто имена и даты соплеменников.

Но самое слезобойное - "слово редактора". Это была небольшая подводочка ко всему тому дерьму, что мы от руки выводили по ватману. Одну из них я даже смутно припоминаю:

"Пришла весна. Потихонечку тает себе снег, скоро первые листочки обсыпят деревья нашей воинской части. Вместе с весной в нашей части появляются первые птицы, возвращающиеся из теплых краев. Готовятся к возвращению домой и первые дембеля: Харыбин, Смирнов... В сегодняшнем выпуске вы узнаете о великих победах русского народа и вместе с нами испытаете ту гордость... "

Вот такое мы писали. И продержался я там долго - раньше положенного меня домой все равно не отпустили бы.

Об одной травме и одной женщине.

В пять лет я пошел школу. Долго упрашивал родителей, говорил - хочу к ребятам, хочу дружить, хочу в тетрадки писать и ручки красивые иметь. Родители сдались и привели меня в школу 1234 (правда был такой номер у нее) на смотрины: классная руководительница хотела убедиться в том, что я умненький и школьную программу потяну. Показал я ей свой интеллект, она осталась довольна, я тоже - и на радостях выбежал в коридор поиграть.

Играл я так: скользил по свежевымытому паркету, подбрасывал к потолку красную клетчатую кепку с котом Сильвестром и ловил ее. Естественно, я подскользнулся, упал, кепочка осталась непойманной, а правая рука сломанной. К первому сентября гипс снять не успели, поэтому вместо того чтобы писать в красивые тетрадки новыми ручками я сидел за партой и просто слушал - мне все равно было интересно.

А когда уроки заканчивались, высокая девочка Маша, моя соседка по парте, брала меня за целую руку, другой хватала мой портфель, и мы вместе спускались по лестнице на первый этаж, где нас уже ждали родители. Но Маша мне не очень нравилась, у нее иногда из носа капало.

Об одной буре и головных уборах.

Выглянул в окно, поглядел на это безобразие и вспомнил про другое безобразие (форменное).

Как вы уже догадались по слову «форменное», дело было в армии. Около пятидесяти потных юношей строем маршировали к казарме, и я среди них. Время было обеденное, поэтому скорость мы держали приличную – перед построением на «приём пищи» нужно было ещё успеть забежать в отделение, умыть кирпично-пыльные с работ лица, глотнуть хлорированной воды из-под крана и начистить до блеска берцы.

И вот шагаем мы бодро, проходим мимо курилочки, а курилочка это три буквы П, составленные из скамеек, в центре каждой для окурков приспособлено старое ведро или автомобильное колесо. Прапорщик, хоть и хотел принять пищу не меньше нашего, но разрешил-таки двухминутный перекур.

Рассыпались по буквам П. Запасливые военнослужащие подаставали запрятанные в нагрудных погонах сигареты, а остальные с завистью смотрели на первых и выпрашивали затянуться: «все равно целую не успеешь выкурить».

Две минуты прошли, бычки обожгли грязные пальцы и полетели в ведра (долетели не все – дневальный уберёт). Вразвалочку пошли солдаты строиться, ругаясь из-за мест в строю. Как в школе, ей-богу: с этим не хочу стоять, этого оттолкну, тому под жопу ногой ударю.

Юноши с задних рядов от скуки (их уже некому толкать) глазели по сторонам, хотя чего там интересного увидишь: все те же обшарпанные кирпичные стены. Но увидели-таки.

– А чойто небо вдруг зеленое?
– Хуясе

Прапорщик тоже успел заметить необычный окрас неба и заорал, чтобы строились быстрее.

Первые порывы ветра настигли нас, едва мы громыхнули берцами по асфальту плаца. Вторые же порывы сорвали у ряда юношей летние головные уборы, совершенно не по Уставу покатившиеся по нарисованным на плацу квадратам. Прапорщик изо всех сил делал вид, будто ничего не замечает: останавливать строй - не по Уставу, перемещаться по этому священному участку асфальта можно только строевым шагом.

А пока прапорщик хмурился, военнослужащие окончательно потеряли всякий стыд: руки, предназначенные для совершения отмашки, придерживали кепи; берцы, предназначенные для одновременного громыхания по асфальту, спотыкались о каждую выбоину; глаза, по Уставу обязанные гореть, совсем потухли от ветра с песком.

Терпеть было уже совершенно невозможно, и прапорщик дважды скомандовал «бегом»: сохранившие головные уборы побежали к казарме, прочие – догонять унесённые ветром пиксельные кепочки. Тут-то и полило.

Кажется, все это безобразие видел из окна наш майор, и был он очень недоволен.

Весь день дурацки болит большой палец ноги: оступился, пока взбегал по лестнице в метро (тут кивок Каздалевскому: когда настроение хорошее, так через три ступеньки прыгаю). Ну болит и болит, скажете. А ведь палец-то любопытный. Я его давным-давно, не помню уж когда, ломал, оказывается. Сломал и не заметил. Так и ходил, пока палец не сросся, а сросся он неправильно, не сгибается совсем теперь.

Вообще, переломов у меня много было - целых пять. С пальцем понятно, а остальные четыре раза — руки, по два раза каждую. Первый раз плакал я: рыбачили с папой, он меня за прикормом послал домой. Я побежал по росе, поскользнулся, упал, рука и сломалась. Второй раз плакала мама: я катился на трехколёсном велосипеде, завалился на бок (тот, где колеса не было), рука и сломалась. Третий раз плакала классная руководительница: первоклассником я пришёл в школу, радовался, кепочку подбросил, не поймал, упал, рука и сломалась. А четвёртый раз никто не плакал.

И самый мой любимый перелом – велосипедный. Меня привезли из деревни в райцентр гипс накладывать. Мама плачет, бабушка говорит: сам виноват (ужасно обидно такое слышать! а то я сам не знаю, что виноват), а в травмпункте спрашивают:

- Вы откуда такие приехали?

Мы:

- Из деревни Ягодино

Нам:

- А, деревенские! Ну само у вас заживет, значит.

Но мы их всех убедили, что мы на самом деле москвичи, и гипс мне все-таки наложили.

На что не пойдешь ради денег? Ну я и пошел. Вошел, побыл там немножечко и вышел. Там - это в двенадцатой студии телецентра Останкино, где сегодня снималась передача "Место встречи".

Ну откуда мне, неискушенному в телевизионных делах, знать, что передача эта - продукт жизнедеятельности компании НТВ. Я же телевизора не смотрю, понятия не имею.

А вот кое-какой опыт с ъ е м о к у меня имелся: я года три назад играл макаронину (а точнее мясную начинку макаронины) в какой-то передаче о здоровье. И, значит, всем своим видом я показывал, что в мясной начиночке множество полезных веществ (слов мне не полагалось). Все остальное время, что я не был макарониной, я вяло хлопал в ладошки. Ну, думаю, сейчас тоже посижу немножечко, расслаблюсь. Да и само название, "место встречи", такое расслабляющее: вот сейчас в студии все встретятся, посидят, и всем хорошо будет, благостно.

О, как я ошибался!

На проходной Останкино огромная очередь: желающие сняться в массовке и получить за это денежку. Я среди них, естественно, но в самом конце очереди - опоздал. Женщины предпенсионного возраста впереди меня переживают: "ну как не пустят! не пустят, и домой отправят, а мы сюда уж через пол-Москвы перлись, деньги на метро тратили"

Ну я молчу, никак не коммуницирую с коллегами. А коллеги все между собой знакомы: обсуждают утреннюю съемку (теледебаты), где уже успели отметиться, предвкушают завтрашнюю съемку. Тут, казалось бы, общим темам и кончиться - так нет! Вот толстяк в кепке (не бейсболка, а "острый козырек"), довольно прилично одетый, рассказывает, как расстроилась его свадьба

- ... Зато я теперь знаю, какая она! лучше так, чем после свадьбы узнать.

И дальше он рассказывал своему соседу по очереди, что она на него обиделась, что он с ней на концерт не пошел, а сам-то он на фурах работает, но не водителем, а экспедитором или еще чего, а теща несостоявшаяся на квартиру тоже претендовать хотела, а с прошлой работы его уволили.

Все это толстяк втолковывал высокому тощему типу, тоже прилично одетому. Тип кивал, и слова вставить никак не мог.

Вообще, на первый взгляд, все в очереди были прилично одеты: рубашечки там, пиджачки, галстучки, юбочки. Но второй выявлял у пиджаков торчащие нитки, у рубашек - дурацкие узоры, под ногтями грязь, у обуви штамп Centro, и все в таком духе.

Были, конечно, среди моих коллег молодые, и даже красивые юноши и девушки, но их можно было по пальцем одной руки пересчитать. Остальные же - тридцатилетние такие типы со стрижкой "ресничка", сорокалетние такие типы с синими от щетины лицами, пятидесятилетние такие потеющие типы с огромными животами. А женщины - все повально завучи или завхозы. Вы не подумайте, я тут совершенно без оценочных суждений, просто персонажей вот описываю.

Вот нас рассадили по местам: старых с молодыми перемешали, юношей с девушками (ну и дальше по разным там признакам). Вот расселись гости телепередачи, все сплошь уважаемые и красивые: Дегтяренко, Зюганов, Гусман, еще какие-то типы мутные. Ну натурально пиздец.
А еще и тему передачи огласили: ущемление русского языка в Прибалтике и так далее.

Ну я думаю, что нет смысла объяснять, что через несколько секунд после того как стихли приветственные аплодисменты, начался кошмарный балаган, длившийся около часа. Бог с ними: с Зюгановым, с Дегтяренко, со всеми. Гораздо хуже вот что

Женщина, отвечающая за массовку провела перед началом небольшой тренинг: ну там, чтобы в ладоши правильно хлопали, например, смеялись задорно. Ок, хлопать и смеяться мы умеем. А уж за деньги - тем более. Но эта унтерженщина потребовала от присутствующих выполнить и третью команду: "возмущение". Присутствующим было, видать, не впервой, и зал по команде стал возмущаться.

И вот идет съемка, прямой эфир, между прочим! Унтерофицерша эта сидит с краю и знаки подает. Она смеется, и мы смеемся. Она хлопает, и мы хлопаем. Пришло время нам возмущаться. Унтерженщина забубнила себе под нос что-то невнятное, забубнили все вокруг.

А что бубнили все вокруг - страх и кошмар. Все присутствующие В САМОМ ДЕЛЕ возмущались! Вот вспомните, как бабушки, дедушки и плохие актеры вроде светлакова спорят с телевизором. Только тут они оказались ВНУТРИ телевизора. Со всех сторон звучало "да они там в гейропе загнутся без нас", "да они нам за все ответят", "да мы можем повторить!". СЕРЬЕЗНО
Никого не нужно было подначивать, раззадоривать или еще чего.
Такое нельзя сыграть. Сидевший справа от меня мужчина плевался и вонял ртом: "за русских ответите! Крым забрали, все заберем" Сидевшая слева от меня девушка лет двадцати не отставала, она оказалась экспертом по экономике: "через лет пять загнетесь, латыши". Сидевшие на ряд выше пенсионеры грозили "латышским нацистам сорок пятым годом". Все вокруг бурлило злобой, сливалось в едином потоке ненависти, но стихало по команде унтерженщины.

Я вам скоро расскажу, как я посетил дебаты на канале Россия1, а пока вот вспомню, как нас, солдатиков, на выборы в 2012 году водили.

То были не просто выборы, а президентские выборы, поэтому охаживать нас начали заранее. Соберут в Комнате Информирования и Досуга (она же Ленинская), и давай расспрашивать, мол, каких кандидатов знаете, а все молчат в ответ. Ну хорошо, спрашивают, какие хоть партии знаете (там ещё и какие-то местные выборишки одновременно проходили)? Опять молчат. Робко с заднего ряда поднимется рука
— Жириновский?
— Я про партии уже спрашиваю, дебил!

А спрашивал нас замечательный политрук, майор Семигорелов, которого ласково прозвали Восьмипотухший (особенно потухшим политрук бывал по утрам). Выглядел он так: лет тридцати пяти, идеальная выправка, очки с тонкой оправой, черные слегка вьющиеся волосы, щечки кругленькие. И пах вкусно - не уставным одеколоном, а каким-то изысканным. Темно-синяя форма ему очень шла, в ней он был ну вылитый СС-овец. В общем, во всех отношениях приятный мужчина, хоть и мудак. Да ещё и интеллектуал к тому же. Про него отдельно хочется рассказать как-нибудь.

И вот, значит, расскажет он нам чего про партии, про политическую ситуацию в России, скажет:

- Вы, конечно, выбор сами делайте, но на мой взгляд, Путин во всем этом списке - единственный достойный кандидат.

В следующий раз спросит: ну что, чего про партии расскажете?
А все опять молчат, не помнят нихуя.

В день голосования нас всех построили, напутствовали, да и повели в ближайшую школу на избирательный участок. Радостно: лишняя возможность прогуляться и выкурить сигаретку (даже две - до и после). Ну вот, в школу завели, а дальше сами. И вот тут они маху дали. Мало того, что не объяснили, как бюллетенем пользоваться, так ещё и не сказали напрямую, за кого голосовать. Вот многие за Жириновского и проголосовали, а некоторые и вовсе бюллетени по тупости попортили.

Чем история с выборами кончилась, вы и сами знаете. Но зато потом всем дали красивые позолоченные значки с орлом, в память о выборах, но носить их нельзя было.

Уже пятый день вяло болею: то горло побаливает, то температура немножко поднимается, и досадно, что не могу по-настоящему, в полную силу заболеть.
А так болеть хорошо раньше было.

Когда я заболевал (в начальной школе – ни разу нарочно, но все равно часто), меня оставляли дома одного, и я валялся в кровати, смотрел НТВ, «симпсонов», «дятловых!!», «тушите свет» и заставку от секретных материалов. Дальше заставки дело не заходило, часто я переключал канал ещё до того, как она заканчивалась: страшно было!

А если уж совсем тяжело болел, то мне компрессы делали, компот из брусники делали, таблетки давали и книжку вслух читали. Или даже скорую вызывали, но это когда у меня за тридцать девять температура переваливала.
А один раз – наоборот, я не заболел, а всем показалось, что заболел, и папа повёз меня обратно из школы домой, хотя я не очень-то хотел домой, и он долго объяснял классной руководительнице, что я плохо себя чувствую. А я чувствовал себя нормально, и не знал, как занять себя: целый час пытался достать из-за телевизора попрыгунчик каучуковый, он туда со вчерашнего дня закатился.

Сейчас совсем неинтересно болеть, даже скорую вызывать не приходится.

У меня есть книга про Че Гевару, желто-красная такая, и на обложке его героический лик. Я её выпросил у мамы, когда мы зашли в книжный магазин за ручками и тетрадками. Даже не помню, с чего я вообще начал её просить - интернета у нас не было, а услышать про него было не от кого. Зато прекрасно помню, что окончательно убедило меня в необходимости покупки: в магазине была акция - покупаешь книгу про Че Гевару, а в подарок на кассе получаешь банку Pepsi. Газировку мне редко разрешали пить, но в тот раз мама почему-то уступила. Так и пополнилась моя библиотечка вот таким вот

Дугин в «геополитике постмодерна» постоянно ссылается на мифический случай, когда в рекламной кампании сотовой связи использовали лик Че Гевары. А тут вот, пожалуйста, даже придумывать ничего не надо. Только тут вышло наоборот.

Очень смешно, в общем.

Если бы я был Прохановым, написал бы про поездку что-нибудь такое:


Я только что из Белграда. Бульвары, обсаженные гордыми платанами, стайки воробьев перепрыгивают с ветки на ветку, старый трамвай грохочет по рельсам меж низеньких, увитых плющом домов.

Вот памятник последнему императору русскому Николаю второму - смотрит он сверху вниз на проходящих сербов с улыбкой, нестрого. Вот сербское кладбище, на котором лежат останки сотен, тысяч наших соотечественников - последних осколков великой империи.

Белград кажется тихим городом, эдаким старичком, мирно играющим в шахматы в парке с чашечкой крепкого кофе по-турецки. Но обманчива внешность этого "старичка". Приглядевшись, увидишь, что не морщины разбегаются паутиной по лицу его, а незаживающие шрамы от предательских бомбардировок НАТО.

Верный союзник наш - Белград, один из немногих, кто не сдался и не прогнулся под давлением богомерзкой Европы - не поддержал антироссийских санкций. Везде: и в такси, и в барах, и на улицах - шепчут губы "Русь, мы с тобой, мы поддержим".
И придёт час - встанет Белград, и гордо расправит плечи, и забугрятся мышцы под пыльным его плащом. И встанет Белград в стройные ряды защитников православного мира. И преломятся солнечные лучи о шлемы его храмов, и ослепят неприятеля--

Жаль, я не Проханов

Обещал рассказать про своего любимого майора, майора Федеральной Службы Охраны Президента, майора Семигорелова. Я так его в первый раз описал, что у самого слюнки потекли, а глянул фотографии в социальных сетях, и взгрустнулось. Обрюзг, подбородки какие-то, глазки заплыли. Но нагулянный жирок майора не отменяет приятных воспоминаний, с ним связанных.

Был он, как я уж говорил, политруком у нас в учебке. И психологом, кажется, был. В общем, мозги промывал профессионально, со вкусом, и старались мы ему лишний раз на глаза не попадаться.

Но как-то раз попались. Уже не помню, чего мы там натворили, какую шалость учудили, и собирает нас товарищ майор. Построил пятерых, театрально вышагивает перед нами своими штиблетами, линолеум поскрипывает, молчит майор. Ну нам не по себе, конечно. Говорит майор мягко так: кто из вас в Диснейленде был, друзья? Никто не был, ясное дело, так и отвечаем. Семигорелов сразу обрадовался, заулыбался: «Отлич-но! Мы тогда Диснейленд прямо здесь устроим, да?»

Это он только вид сделал, что нас спрашивал, на самом деле в его майорской голове уже давно все было придумано. Дал он нам приказ облачиться в ОЗК.

Ах, ОЗК! Общевойсковой защитный костюм! Химза! Разработан этот костюм для ситуаций, когда вокруг радиация, гной и чума, да ещё кислота в лужах шипит. По идее разработчика, этот костюмчик должен от вышеперечисленных напастей уберечь, но вряд ли он, разработчик, сам его надевал хоть раз.
ОЗК: резиновая рубашечка с капюшоном, комбенизончик резиновый с сапогами и противогаз. И держится этот наряд на солдатике благодаря сложной системе верёвочек и заклёпочек.

Говорит майор: «Вы, друзья, постарайтесь костюмчики получше закрепить, от этого зависит, насколько весело вам будет в нашем Диснейленде». И улыбается так.

А мы эту штуковину чуть ли не первый раз в жизни надевали, ей-богу, вот почти ни у кого не вышло так, чтоб какая-то деталь гардероба не натирала или не спадала. Но кое-как оделись.

И вот стоим мы, резина поскрипывает, из противогазов дыхание тяжёлое, стеклышки уже успели запотеть, ждём развлечения.
Аттракционы майор придумал такие: добежать до конца взлетки (того самого длиннющего коридора), вернуться обратно, дальше какие-то отжимания, приседания, и снова бежать. Не помню, сколько раз все это повторялось, помню только, что сердце дико билось под кителем, в черепной коробке - ещё чуть-чуть и лопнет, а в противогазе пот хлюпал под нижней губой. Не соврал майор, правда весело было.

Хороший выдумщик, майор Семигорелов, он и за пределами воинской части хороший выдумщик. Сейчас вот, например, театральным режиссёром заделался, там теперь чего-то выдумывает.

Ехали мы с К. однажды из Москвы в Одессу поездом, в плацкартном вагоне. Году в 2013, когда геополитикой ещё не так смердело, а у меня даже работа какая-то была. Взяли тогда верхние полки: можно лежать/читать, и с нижними никак не коммуницировать. А то если на нижней не успеешь вовремя лечь и вытянуться, сразу чей-то зад магнитом притянет стол.

И попутчики нам достались какие-то неуемные, всю дорогу до границы были гадкими, а ночью, после границы, им сходить надо было.

Ничего, думаю, можно и потерпеть. И терплю.
Где-то в час ночи гадкие сошли, я уж сплю, радостный. А в три сквозь сон слышу - шебуршание какое-то снизу. Пошуршало, стихло, а потом по ноге меня так тихонько похлопало, с моим любимым "фрикативным г"

– вы кудай-то путь держите, до какого города?

Дурак какой, решил я, и специально заснул.

Утром дурак никуда не исчез, а радостно радостно гэкал на нижней полке, копошась в своих вещах. А вещи у него - здоровущие баулы в клетку.

В общем, рассказал нам дурак (хотя мы его ни о чем не спрашивали) що билета у него не было, и что проводнице он дал сколько-то гривен, и та его, дурака, к нам подселила. А едет он искать славы.

— Петь умею! – говорит.


Ну мамка ему вещи собрала и певца вон из дома отправила.

— X-фактор знаешь? – ко мне обращается. Как нет? Ну таке шоу! Буду туда кастинг проходить. По телевидению меня скоро увидите, скажете: ба, да я с ним в одном поезде ехал!

Утомительный юноша начал показывать какие-то свои брошюрки, пытался угостить яблочком, спеть хотел. Пришлось опять засыпать. А когда проснулся, никакого дурачка уже не было. И в телевизоре я его тоже не видал.

О неумении отказывать.

Иду я, пятилетний, по растрескавшемуся асфальту дороги д. Тихоново. По обочинам ромашки; из трещин, присыпанных песком, муравьи вылезают; осколки цветные от пивных бутылок под сапогами хрустят. Иду медленно: ромашки рву, муравьев изучаю, стеклышки в карманы собираю. А мне тогда только-только рассказали про часы и время и то, как его определять по стрелкам. Получалось пока не очень хорошо, но я старался. Иду, гордый, на запястье часы, время от времени поглядываю на них – проверить, подкрутить. Навстречу мне ковыляет дед с тележкой:

- Мальчик, сколько сейчас? Я в магАзин успеваю?
Какое-то время я рассматривал циферблат, считал минуты и выдал, наконец
- Без шестнадцати
- Без шестнадцати что?
- Четыре!

Не поблагодарив, дед ускорился, колеса тележки задребезжали по выбоинам. И тот уже почти скрылся за поворотом, как я вдруг понял, что перепутал часовую и минутную стрелки.

А часы, конечно, не ходили вовсе, в них батарейки не было.

Очень короткая история о том, как я хотел красивее быть, а стал только уродливее.

Есть у меня флакончик с одеколоном, и очень мне нравится запах, которым он, одеколон, пахнет. Только крышечка слишком плотно прилегает, и пузырёк оттого тяжело открывается.

И вот я захотел стать приятнее и одеколоном этим намазаться, а крышечка не поддаётся. Тогда я зубами попробовал её открутить и через то зуба кусок отколол.

Начинаю я, значит, вчера занятие в детском саду. Детей как-то слишком много, человек двенадцать, и все шумят, бегают, дергаются, кривляются, толкаются, мяукают, падают. Я обычно нейтрализую лидеров, самых старших. Отвожу их потихоньку в сторону, говорю:

– Ну ты чего шумишь, дружище, я ж вам сейчас интересные штуки буду показывать и рассказывать, в игры с вами буду играть, а ты мне мешаешь.

И после этого зачинщики обычно успокаиваются, и шум сам собой прекращается.
Но не вчера. Взрослых ребят, шестилеток, было аж целых четыре штуки, и пока я утихомиривал одного, трое других бесновались пуще прежнего.

Ну ладно, думаю. Я им сейчас начну потихонечку сказку читать на английском, и сразу прислушаются, замолкнут.

Начинаю читать, а сзади какой-то бубнеж. Не обращаю внимания, читаю. Бубнеж продолжается. Не отвлекаюсь. Бубнеж становится громче, и можно уже отдельные слова различить.
Резко оборачиваюсь, а сзади стоит Арсений, пять лет, на носу корка запекшейся крови (упал где-то) и допевает последний куплет, полубезумно глядя мне в глаза:

– СВЯЩЕЕЕННАЯ ВОЙНА