Мир-кобыла

Свели кобылу, закатилась луна медным грошиком, звякнули звезды, как медали на кителе
Антошка заныл, няня хлопнула его по заду, не со зла, будто пыль вытряхнула
Кобыла удалялась, с ней пропадало ржание и привычный запах стойла
Матка сползла с печи, вдела худые ноги в валенки, утонула в них, погрузнела, даже нос обвис сильнее обычного
- Што исть будем? - противный у матки рот, зарос бородовками, что дождевыми червями
Няня грохнула миской о стол, откатилась с миски крышка, забелели голубоватыми брюшками грузди в сметане
- То разве ш еда?
Ванька с Антошкой ныли на два лада, перекликались, что ночная птица
Лампа качалась, тени скакали через горницу, играли в салки али прыгалки
Матка потянулась когтистой лапой к груздочку да схлопотала от няни звонкого
Метка няня, сноровисто орудовала ложкой на длинной костяной ручке
Разворачивалось кругом, бес знает что
Кобыла исчезла почти вдали, ржанула напоследок, прощаясь, выдирая из гривы свой скребок с тайными маткиным именем
Та схватилась за брюхо да грянулась оземь так, что трещины по полу пошли
Забренчала посуда
Закудахтали стены, расходяся бревнами
Няня насупливо следили за маткиными корчами, отодвигая кликушу, чтоб не саданула ненароком
- Исть! - заходилась матка, сучила босой пяткой - валенок слетевши прочертил дугу в воздухе, наделся на крюк, на котором Фомин Петрович врага распял, торчал оттуда, как срамной уд
- Ир! Йер! - вопили на два лада Антошка с Ванькой, как мужичок с медведем пилит бревно, так и этих не унять никак, - Ир! Йер!
Стукнула неслышно дверь, мех, прибитый к косяку, принял на себя пощечину пудовой створки
Прокрался в светлицу папанька
Всполз змием, пока не усек никто
От тени к тени шмыгнул, да так ловко, что ночь взмокрела от его шустрости
Приник к матке сзаду, ногами ее стиснул, и ну жевать кацавейку, что маткины пожухшие прелести скрывала
Закряхтела, запиликала матка
Распереживалась няня, совой ухает, в блюдо ложкой стучит, на святки судачили, что звон острый папанек сгоняет и члены их судорогой вяжет
Но змий лишь шустрее языком метит
Уже развязал все бусы, распутал веревочки да пуговицы сглотил и верхние три пары сосков маткиных в ночь выкатил
Ахнул валенок, на пол скатился, сморщенкой лежит
Затекли слюной Ванечка и Антошка, слюдяные зубы свои облизывают, раздвоенными языками туда-сюда, туда-сюда порскают
Скрывала один глаз ложкой нянечка, второй не утерпел, на пол укатился, да в трещину сбег, мчит по ней да приговаривает: «Не колоб, не дурак, по сусекам соскребак, по съебкам мастак, улечу и так»
Долго катился
Вылез на свет, гля, душная то кобылина дыра
Кобыла ж не будь дура, хрусть его, и прилакомилась
Папанька доит матку неустанно, уж вся та на свет, да царские банкноты, да фонарь «летучая мышь», да семян пакет, да три жареных гуся изошла
Тут и отвалился, ножку гуся с хрустом вывернул и, жир роняя, лакомится
Кобыла совсем в ночи потерялась
Повод вроде и натянут, а не тянут никуда
Чу! Хруст и чавкание
Навострила кобыла уши, что твой Кохинор, цок-поцок, так по звуку домой и прикралась
Пошла матка за утро змей доить, а в хлеву она - голубушка
Кобыла
Кралькой свернулась и сопит в уголочке, седая вся с устатку

1995. Мне 16 лет. Удивительное лето, в июле я водил странноватого датчанина по окрестностям Елгавы и случайно вывел на посадочную полосу брошенного аэродрома

Приятно, когда человек так отдаётся любимому делу:
https://m.youtube.com/watch?v=agAvAAv8FrU

До чего же крутая (почти как «Между нами музыка», полная жизни из романтических поз) реклама резинок:
https://vimeo.com/293941909

Послушала дроун-OST к "Золотой пуле". Он зловещий, гудящий и тугой, как и надо, - https://rootea.bandcamp.com/track/golden-bullet-ultimate-drone-vers . Мне нравится, когда пространство книги расширяется. Под OST хорошо пишется про горячих ниндзя. У соавтора книги Юры Некрасова есть канал @waitmanfear, на котором он не слишком многословен (не то, что в жизни).

Косяком пошли.
Андрей Петров написал крайне любопытный отзыв, который структурно похож на саму «Пулю».
Симптоматично, что на авторский стиль рецензента тут же набросились местные каннибалы, елозят, пытаются опрокинуть, прокусить жилы на шее.
А мне по кайфу такие отзывы.
Читатель прошел со мной через Бойни:

https://dtf.ru/read/73938-zolotaya-pulya-shimuna-vrocheka-i-yuriya-nekrasova-luchshaya-strashnaya-kniga-2019-goda-iz-teh-chto-ya

Добрый по натуре, я бесконечно влекусь к темным, уродливым, жестоким фантазиям, вроде тех, что обсидели канал выше.

Когда-то мы с Шимуном обсуждали, кто что намерен писать после «Пули» (а он предлагал третью ее часть перенести в Россию 90-х, превратив в пост-советский гэнг-вестерн с привкусом свинцовых будней):
Он вернулся в «Метро», отдавать должное ироничному скинхеду Уберу.
Я придумал, собрал, вспомнил, что давно хотел написать «Страхи пацана» (отлитый в песке «Мужественности» подростковый хоррор про компанию мальчишек).

Смотреть древние клипы - занятие глубоко археологическое. Это творение отличной группы Moonspell я могу смотреть только под таким ракурсом: Вьяго, Ладислав и Дикон (What we do in the shadows) решили собрать группу и скрафтили это видео: https://www.youtube.com/watch?v=1ikv1_5swig

Отрыл еще большую древность:
https://www.youtube.com/watch?v=XoooX3OVGoI

Клип датирован 2008, но снят явно раньше, альбом Irreligious - 1996 года, наслаждаюсь сочным португальским акцентом Фернанду Рибейру. Видео, будто иллюстрация к началу какой-то лавкрафтовской истории, безумец собирает команду к Хребтам безумия. Никак не допишу свой поклон ГФЛ, а надо, надо, обещал!

«Такие дела» написали про маскулинность, а я понимаю, что главная моя ближайшая задача - дописать «Мужественность». Раз уж много голосов эхом отзывается вокруг, пора дать свой ответ.

https://takiedela.ru/news/2019/10/07/maskulinnost/?utm_source=vk.com&utm_medium=social&utm_campaign=zanimatelnaya-statistika-muzhchiny-soversh&utm_content=33533231

Танковый обман - это матрешка.
Внешний, грубый, изрезанный морщинами возраста и ПТУРСов, керамический корпус - баба Клина. На роду ей было написано: трижды оступишься, четвёртый тебя со свету сживет. Как ждала этого душегуба, как приманивала. А он? Вроде б инженер, белая кость, чистые воротнички, пахнущие мылом руки. Не смог с ней. Задушил и в чан с марью свел, замешал густой алой спиралью в чернильную густоту, пыхтел, высунув язык, выписывал по борту юного, необстреляного еще гиганта, наговоры кириллицей. Не отмыл потом рук. Так и ходил с Клиной под ногтями.

Обшивка, тертая, штопанная, проклепанная, пробитая сотней кабелей в гуттаперчевых шкурах, прожжённая, битая, крытая - Матинка. Девкой жила распутной, кто ни попросит - давала, дыркой своей похвалялась, дескать, устлана она божьим мехом, из ночи сказку творила, мужиков за уд под монастырь сводила, а там, в тени малахитовой, творила с ним блуд до небес. Убил ее фельдфебель. Штык мужской ему осколком оторвало, заледенел душой, срывался с полуоборота, баб сек нещадно, а уж щедрую Матинку сквозь толпу приметил, хоть и зарылась в самую глубь, занавесилась волосами, вниз глядела, не икала. Поставили к стенке, смотреть заставили, как сжигают и рвут. Одну вывели потом на обрыв на помойкой. И расстреляли. Из дырявой шкуры ее пацаны обшивку тянули. Больно ненавидела Матинка. Аж светилась.

Центральный калибр - не хвастливая шавка Кринка-пулеметка, с той спроса нет, малозубая, брехливая, не замечал никто, с голоду накинулась на конвой, затравили собаками, до костей ее обглодали, те на пулемет и пошли. Центральный калибр - толстая девочка Кыца. Вечно у нее борода то в меду, то в сметане. Отца с братом на суку вешали, а Кыца все пирог подъедала. Обернулись к ней с маманькой, а Кыца в упор на гадов смотрит. У тех моток веревки в руках, у Кыцы - берданка. На что полоумная была, выцелила одного в глаз, а второго прикладом в муку забила. Сами они с маманькой в часть пришли, силой и правдой уговорили на танк пуститься. Кыца в пушку. Маманька - шестерни собой смазала. Стара для пальбы.

У ног командира острил носиком последний снаряд. В нем теплилась душа Азики. Совсем крохой Азику взяли. Только «Гу»и умела. Голубенькие у Асики цвели глазки. Сама крошечная, трогательная, что котенок. Их пятеро было, все девчонки, разные, как карандаши в жестяной коробке, звонкие. Нилей свернули Берсерку гусеницу, Каренкой и Гусяной - расковыряли дот, Анарошкей - до чего мерзкая девка, только из подъезда нос казала, двор обметало подчистую - выжгли все нутро Берсерка, в смоляные чучелки зажарили гадов.
Осталась Азика. Такой броню бьют. Искра последней надежды.

Показался из-за горы Панзер Фюрер, полз, припадая, скрежеща, облитый горящей нефтью, задыхались в печи его корпуса гады с погонами цвета молока, кричали, но не мерли. Полз Панзер Фюрер на кладбище танков. Подыхать.

Там только мог распахнуться, выблевать обваренных гадов, сгниют - завоняют все нутро, заварить люки, чадить в тени луны три сотни лет, заращивая пробоины. Чтобы вернуться неузнанным, последний тиран Европы, поставить нас на колени, чинить боль, ад и расплату.

Командир поднял Азику, прижал к щеке, баюкая. Два года, а какая тяжелая.
Скормил Азику Кыце. Та открылась, приняла на руки.
Матинка сжалась. Клина почернела, скрываясь, заклиная: «Не смотри. Отвернись. Забудь».
Рокотал Панзер Фюрер, чуял измену. Шарил по тьме стволом, рычал в агонии.
«Давай, родимая, - запечатал замком Азику командир. - Давай».
Обожгло девчонку. Пошла по гладкому, как первый снег, стволу. Подмигнула Панзеру.

Заживо горели внутри Фюрера гады, но дело знали исправно.
Ударил наперерез Азике выстрел, адская гончая, быстрее, быстрее!
Ее перехватили в воздухе, развернули, ободрали крылья, заставили зарыться носом в червивую войной землю, распахали, убили, раскурочили.
Ушла в песок искра последней надежда, отвлекая.

Но танковый обман - это матрешка:

Рыкнула старая Клина, вбила двадцать шесть с малым тонн дряхлого танкового мяса, своротила с дороги Панзер Фюрера, погнула разлапистую гусеницу.
Высунулась из люка рваная Матинка, выползла кожаным серпантином, задушила воздуховоды и фильтры Панзера.
Уронила ствол Кыца, загнула нос Фюрера вниз.
Раскаркалась тупая сука Кринка, фаршируя гадов, что хлынули из люка.
И вот тогда, обезножив Панзер Фюрера, зажав на месте, проклюнулась Азика.
Созрела.
И сожгла горизонт новым рассветом.
Ярче тысячи солнц.

Делаем очередной ролевой методический лагерь, пытаемся понять, может ли ролевая игра быть документальной.

Работаем на материале Екатеринбурга и Свердловска.
Сделаем две живые игры:
Конфликт сквера и храма (на фото - экскурсия на материале противостояния) и Репрессии 1917-1980 гг.

Посмотрим, что у нас получится.
Счастлив, что опять делаем лучшую в стране лабораторию ролевых игр.

Удивительно и прекрасно делать Игры. И намного более просто (для меня), чем писать.
Писать ужасно сложно, зато результат остаётся, к нему можно возвращаться, показывать другим людям.
А игра - мгновенное искусство, прошла и унесла с собой мгновение сотворчества.

Мой поток - репрессии.
Как говорить об этом языком игры (играм можно все, игра - не блажь и не развлечение, игра - способ познания, мой инструмент изучения мира, диалога с другими людьми в деятельности, собой)?
Как давать людям живой, динамичный, страшный, но безопасный опыт, настоящее, своё переживание?

Болезненная, смутная, жесткая тема.

На экскурсии нам поставили текст Мандельштама:

«За гремучую доблесть грядущих веков,
За высокое племя людей, —
Я лишился и чаши на пире отцов,
И веселья, и чести своей.
Мне на плечи кидается век-волкодав,
Но не волк я по крови своей:
Запихай меня лучше, как шапку, в рукав
Жаркой шубы сибирских степей...
Чтоб не видеть ни труса, ни хлипкой грязцы,
Ни кровавых костей в колесе;
Чтоб сияли всю ночь голубые песцы
Мне в своей первобытной красе.
Уведи меня в ночь, где течет Енисей
И сосна до звезды достает,
Потому что не волк я по крови своей
И меня только равный убьет».

До мурашек.