Ты мягко трамбуешь мозг в моем теле
Ты бьешь меня клювом, лениво, по-хозяйски
Ты треплешь мой гло, уже ненужный, неинтересный
А я продолжаю стискивать тебя, что есть сил
Я спешу, я тороплюсь
Ведь я не умею дышать под водой
И мозг твой, такой неповоротливый, старый, ему нужно никак не меньше четверти часа, чтобы загустить сок, врасти в мои сосуды, стать мною
А я продержусь три, максимум, четыре минуты
Я уже глотаю воду
Я давлюсь, пускаю пузыри
Я знаю, что сейчас ты максимально тупа
Практически безмозглая
Ты продолжаешь клевать, дружески, беззлобно
Сквозь дно бассейна я вижу улицу
Рождественскую гирлянду огней полицейских машин
Полицейские каски
Полицейские лица
Все они задраны наверх
Туда, где горит красный маяк
Красный фонарь, который говорит: мы тебя взяли
Мы взяли тебя, сука
Ты труп
Мы победили
Я слышу, как кипит вода в моих легких, я не могу больше держаться
Я кричу, и весь мой экзоскелет взрывается бешеным стробоскопом
Я ору от ужаса, слыша, как гибнут клетки моего тела
И мозг тарна, древний, неземной мозг начинает подвывать в ответ
Мы воем на два голоса
Тарн рвется из-под меня, тарн рвет меня своим клювом
И я отдаю приказ пальцами
Они взрываются у тебя в теле, рассекают тебя на части
Мои ребра сощелкиваются с заметным хрустом, отсекая мозг тарна от остального тела
Я беру тебя в полный гард
Еще плотней я пеленаю тебя руками и ногами
Я слышу, как стучат ботинки, как гудит шумом десятка людей подъезд-колодец, я слышу, как плачет мой истерзанный гло
Я вишу между дном и поверхностью
Истерзанный эмбрион
И слушаю, как тарн едва слышно поет мне колыбельную
Мы умираем

#писатьбольшенекому

Прочел книгу, которая вынесла меня с ноги, прям успокоиться не могу, аж трясет. Роман очень известный — «Нормальные люди» Салли Руни, куче моих друзей и знакомых тотально противопоказан (он про странные, местами созависимые отношения сквозь годы). Многие вообще не увидят в нем ничего такого, а я навылет прострелен.
Если с эмоциями своими я ничего сделать не могу, то я погружаюсь в музыку и образы:

https://m.youtube.com/watch?v=vc3rPfJKKgc

#vishot #dancetrance

Прятки в Старом городе

Косой говорит:
«Наперегонки», — а я еще стою, руки в колени, воздух выжигает горло. «Двужильный», — говорила баба Ната, но Косой не двужильный, стожильный. Паскуда!
«Ходу!» — орет Косой и стартует.
Мы бежим.
Та-та-та-та-та! — раздается далеко за спиной, я не могу уже, в бок вогнали отвертку, но Косой кричит: «Наддай!» — и мы оба прибавляем.
Нас запирают на Ракушечном мосту — самое отвратное для засады место. Мост метров тридцать, чуть изогнутый и очень узкий, мы с Косым едва встанем плечом к плечу. За мостом Трига: в три стороны прыснуть можно, а оттуда еще в три с каждого проулка. Такая ведьмина метла улиц. Очень я Тригу люблю, только там чувствую себя свободным, точно душу с крюка сняла, но сейчас нет. Сейчас Ракушечный мост.

Под мостом — Битое место. Метров двести дотуда свистать, дырень неимоверно глубокая. Днем еще можно что-то на дне разглядеть. Сюда молодожены с посудой приходят: сервизы, чайники, соусники, но непременно Старой империи. Баба Ната говорит: «Услышишь, как кокнулось, на счастье». На дне Битого места стояли когда-то четыре статуи. Говорят, герои того, что еще до Старой империи было. Когда Лебедев Кумач поднял над Летней башней свое знамя, все памятники Старой империи туда сбросили. «Здесь монархия костьми ляжет!» — дурак этот Кумач был, мы его в школе проходили, пургу какую-то нёс, тридцать томов за ним в красную кожу замуровали. Так вот, памятники Старой империи в пыль разлетелись, а эти четверо до сих пор стоят. Но я их не видел. Никто не видел.
«Ну чо, — говорит Костоглод, — какие дела? Куда мылимся?» Я его, подлюку, с яслей боюсь. Он тогда мелкий был, меньше меня. Это в школе ему ног докрутили, он теперь длинный. Смотрю, Косой глаз вынимает, дышит, протирает и за пазуху прячет, кармашек у него там плотный, чтоб не раскокать. «Родоки у меня миллионщики что ли?» — когда Косой так улыбается, мне всегда дурно. Зубов у Косого три ряда и нос какой-то неприятный. Как у чайки нос.
«Ты вон этого», — расслабленно, будто мы на перемене девок обсуждаем, говорит Тина, он закрыл от нас выход с моста. В прозрачном его брюхе перекатываются цветные шарики, и туда-сюда мечутся головастики. Тина специально — знает, боюсь этой заразы! — задирает подол и хватает себя за складку на пузе. На меня пучит глаза рыба, узнает и топорщит шипы.
«Твоя подружка? — гогочет Тина, — Хочешь?!»
Так мерзко мне, что в пору зареветь. Но надо драться.
«Давай, — ору, — иди сюда, гниль!» Сто раз мы уже стыкались, то они нас, то мы их. Не успели мы на Тригу, на мосту нам драться.

Костоглод встает на дыбы, и я вижу, что лап ему намастырили еще десяток, тут и спицы из зонтов, и ножки от табуретов, основные пять — рычаги переключения скоростей с набалдашниками, где эти скорости нарисованы, Костоглод стал вроде сколопендры, щелестит полным набором клавиш от пианино, а сам куда-то вбок смотрит. «Лёпа!» — Косой отпрыгивает, а я зазевался, смотрел на Костоглода как влюбленный и рывок Тины прозевал. Меня перебрасывает через перила. Я цепляюсь за мост, что есть сил. Держаться легко, ракушки огромные, пальцы у меня крепкие. Но Тина тоже ухнул и висит на мне, понемногу стягивая в бездну. «Лёпа, а, Лёпа, — говорит Тина совершенно спокойно, у меня душа вся скукожилась и воет, мы висим над огроменным провалом, и имя Битый вот-вот станет нашей второй фамилией, — чего ты с Косым водишься, а со мной нет?» Я смотрю на него сверху, пальцы дрожат, но держат. Тина похож на аквариум, костистая рыба всплыла ему под самую макушку и пускает пузыри, точно хочет мне что-то сказать. «Лёёёёёпаааааааа!» — вопль Косого удаляется. Отбился. Сбежал, откуда пришли. Над перилами появляются усы Костоглода, на них висят костяшки счет, трясутся, стучат как хвост гремучей змеи. «Рааааз-дваааа-трииии-четыыыыре-пяяяять, — тянет Костоглод, забрасывает на перила одну коленчатую ногу, вроде антенна от телевизора, — я. Иду. Искать». Тина дергает за ногу, пытается сорвать мои руки, но я вцепляюсь еще крепче. Не хочу! Не надо! «Кто не спрятался? — рожа Костоглода висит буквально в метре надо мной, он уже спустил пяток своих лап и готовится меня зацапать.

— Мальчик Лёпа, почему у тебя такие большие глаза?»

Я прыгаю. Я отпускаю все пальцы одновременно и слышу хруст, с которым некоторые остаются вместе с ракушками. Я отталкиваюсь, что есть силы, и бью Тину пяткой в лоб, расквашиваю его в брызги. Мы мчим вниз с огромной скоростью, ветер рвет меня в клочья, но я изворачиваюсь, я бью, я вырываю из Тины рыбу, я прижимаю ее к груди, я прощаю ее, потому что вспоминаю ее имя. Мы врезаемся в гору битой посуды времен Старой империи и поднимаем своими телами маленькое фарфоровой цунами.

По капле я сочусь вниз. Я самый низкий из всех. Я стою на одном колене. Надо мной не меньше метра свадебного культурного слоя. Я голоден. Я слышу, как умываю себя, стекаю по мраморным бровям, скольжу по крыльям носа, попадаю на губы. Я пью. Я могу пошевелиться. Сегодня я пью неожиданного долго. Я поднимаюсь с колена. Я пробиваю рукой слой сервизов и чайников. Мне кажется, я могу вздохнуть. Но камень забирает надежду. Я слышу имя. «Лёпа». Оно утекает, растворяется. Сколько еще потребуется мальчишек, чтобы мы увидели свет солнца? Я не знаю. Но стук сандалий — Та-та-та-та-та! — говорит мне, что они всегда будут приходить в Старый город. Ведь здесь самые лучшие прятки.

#retrosovietwave #писатьбольшенекому

Второй, не менее важный клип про мой творческий метод:

https://www.youtube.com/watch?v=T2p1AwnjEiQ

#vishot

Мужественность. Гопники
(Никак не допишу, блин)

Я шел под рюкзаком, возвращался с первой свой ролевой игры. Грел лицо в струях весеннего солнца. У остановки меня притормозил парень.
- Привет, - он выглядел дружелюбно, явно хотел что-то спросить. Я не почуял измены, остановился. От киоска шагнул второй пацан.
- Слушай, ты в УрГУ учишься? - знакомый что ли? Я не узнавал парня. Точно не с нашего курса.
- Ага.
- О, прикольно, можешь помочь? - парень улыбался и был сама приветливость. Второй вертел головой и присматривался, точно брал на прицел.
- Смотря чем.
- Мы хотим пивка пойти дернуть, погнали с нами?
- Не, пацаны, я домой.
- А ты тут недалеко живешь?
- Вон в тех дворах.
- Панятнаааааа, - парень оценил меня взглядом, - может, подогреешь ну, небольшой суммой? - теперь оба они вели меня прицелами.
- Не, пацаны, я пустой, ничего нет.
- Ничего нет, - повторил парнишка и покачал головой, дескать, жаль. - Давай забежим щас вон в тот подъезд, я проверю тебя, чисто не за мусора, - сколько раз потом я слышал эту фразу, она казалась мне пределом уличного лицемерия: «Я тебя обшманаю, выверну карманы, а ты на меня не тяни, я не мент, я чисто предупредил».
Я растерялся.
Рюкзак весил немного, но это было древнее чудовище с рамой. Сброшу вмиг, а что потом? Махаться? Так они меня не били.
- Ну чо, пойдем?
- Да ты вообще из УрГУ? - подключился второй. - Чото я тебя знаю.
Дело было на Малышева, два квартала до радиофака УПИ, как они выкупили, что из универа, а не из политеха? В чем был рыболовный маневр?
- Я из УрГУ, - трепыхался, но не мог выскользнуть из сетей разговора.
- Покажи студик.
Что за бред? Какая уличная магия заставила меня вытащить студенческий билет?! Зачем я отдал его им в руки?!
- Че там по бабкам? - спросил второй.
- У меня нет, - упавшим голосом ответил я.
- Ну пока тогда, - он засунул мой студенческий в карман, но с места не сдвинулся.
- Может, пятерик где-то есть, - заворочался я, краснея и мучаясь. Потрошители стояли безмолвно, ждали, пока я вытащу зачетку, в ней лежала сиротливая пятерка. Деньги на студик.
Говорить было больше не о чем. Мы разошлись. Я пылал от стыда.
Что надо было сделать? Послать? Не вестись? Врезать?
Мне понадобилось еще раз пять столкнуться с уродами, чтобы выработать простую блок-схему.

Отвечать на вопрос: «Ты кто по жизни?» меня научил Макс.
В 90-ые культовым местом сбора неформалов в Екатеринбурге была Плита. Так называли сквер на площади 1905 года, прямо напротив памятника Ленину. Народ шутил: рукой на Плиту показывает, дескать, верной дорогой идете товарищи.

Настоящего расцвета, когда все животные тусили на Плите, как звери в Ноевом ковчеге, я не застал. В 1996 заполонили ее лоточники, монеты, ордена, каслинское литье, самолепная бижуха, дедки играют в шахматы, пестрая россыпь редких книг, стойка с кассетами, парочки фланируют, неформалы курят кучками.

Однажды нелегкая занесла меня с друзьями на Плиту вечером. Кроме неформалов, своим анклавом поодаль отиралась многолюдная гопотека. Мы друг друга не цепляли, но взглядами перестреливались.
Неожиданно с той стороны в мою сторону отделилась торпеда. Тощий, безликий пацан Сеня, младший брат Спортика. Все было бы ничего, но оба они жили со мной в одном подъезде, этажом выше.
- А ты че тут тулишься? - неясно, это Сеня мне так обрадовался? Или братва так грела ему спину, что он решился подойти.
- Сеня, че тебе надо? - пару раз мы стыкались, он всегда пасовал, однажды кучкой оккупировали вход в наш подъезд, шипели на меня, когда предложил подойти ближе, показать зубы, тут же слились.
- А ты че на него гонишь? - сбоку от Сени нарисовалась девица. - Ты че крутой что ли? Ты кто по жизни?
- Пошла на хрен, - огрызнулся я, и брошенное слово полетело в толпу гопников и разорвалось там гранатой: «Послал... на хуй послал... послал ее...»
Волны разошлись по Плите, и в мою сторону одновременно выдвинулись два эсминца: с их стороны, верткий и наездной, с нашей - грузный, основательный Макс.

- Ты кого на хуй послал?
- Никого, - честно ответил я.
- Ты бабу на хуй послал.
- Не посылал я ее, - формально все так и было.

Но тут вмешался Макс, оттер меня, заслонил и поехал:
- Чего надо?
- Я с ним разговариваю.
- Теперь со мной.
- Дай я с ним договорю.
- А я не хочу, чтоб ты с ним разговаривал.
- Ты че крутой что ли? Ты кто по жизни?
- Я - санитар из дурдома, - студент философского Макс и впрямь подрабатывал в психушке. Ответ вышиб у гопника пробки. Сложно на такое ответить. Конфликт дал пену и сошел на нет. Сеню я запомнил.
Спустя пару лет отец братьев помер, Спортик привел домой женщину, а младшего брата выгнал босым на мороз. Я нашел его в подъезде. Сеня поднялся мне навстречу, неловко шмыгая носом: «Привет». Он заслонял собой девицу, которая натягивала колготки. Я успел рассмотреть и ее виноватое лицо, и газету, расстеленную на ступенях. Спугнул дворовую их страсть. Буркнул: «Привет» и ушел на свой четвертый. Пару недель потом слышал, как Сеня ломился в квартиру к брату, требовал, чтобы тот его впустил, «это мой дом!» Сеню мне было жалко, но, как исправить эту социальную несправедливость, я не знал.

Урок Макса я запомнил накрепко. И потом не раз отвечал гопникам, что «писатель», «журналист», хоть и приводило это к непредсказуемому витку бесконечной рулежки. Потом всплыло апокрифическое: «С какой целью интересуешься?» В нулевых я попал на тренинг «Адаптация к улице» и понеслось.

#мужественность

Есть вещи, которые я бы хотел оставить в 2020, но вряд ли полностью смогу: неуверенность, страх, сомнения (хотя напоследок год мне сдался), быть может, все потому, что с собой стоит бороться, как героиня клипа, а, может быть, надо отпустить и забить:

https://m.youtube.com/watch?v=06ht9MyJLT4

#vishot #dancetrance

Раз — я набираю полную грудь воздуха, тяну его, сколько хватает легких, упихиваю, трамбую и затыкаюсь, хотел бы вставить маленькие пробочки в ноздри
Два — паника
Три — по-прежнему ссусь как щенок, знаю, что внешнее, нет здесь ничего такого, но страх впивается глубоко, и я выбиваю пробки
Четыре — ух, я ору
Пять — воздух чешет из пасти, что есть сил, пока связки терпят, легкие начинают гореть, нужен вдох, нужен вдох — я помню тренировки без воздуха две с половиной минуты влёгкую, но спокойно, не в этом горниле
Шесть — отрываю куски воздуха, заталкиваю поглубже, вращаю глазами, руки все время что-то делают, черт, да ведь это автомат
Семь — я все же выстрелил
Восемь — потери считают, когда все закончено
Девять — все закончено, я понимаю это по всхлипу, из тела выдирают проволоку, что держала кости, силы вытекают на землю, я сам вытек бы из комбеза, но мясо надежней нервов
Десять — нос сломан, скула скулит, я могу смотреть на пару метров вперед
Я вижу, как они идут
Они не умеют держать строй, кто-то говорил, что у них нет линейного восприятия пространства-времени, часть тела живет с забеганием вперед на пару секунд, часть — бесконечно опаздывает
Поэтому они размазаны, дергаются, как черно-белое изображение на старых телевизорах
Нам специально показывали инструктаж на таких, носом тыкали, увидишь такую рябь — и что — из нас никто не боится смерти
Я вижу, одного мы неплохо подрали, пули висят мутные, дергаются туда-сюда, костяшки счетов — их нам тоже показали в кино, хороший был день, я сидел перед Милли и смотрел на краешек трусов, похожий на полоску заката над морем
Один из этих проходит сквозь стену и застревает в ней
Пули-то наши
Пули не умеют ходить сквозь стены
Пули пронзил их студенистые тела
Этих такое сильно удивляет
Они обтекают застрявшего, все смотрят только туда — наши мозгокруты выяснили, как они смотрят, вот эти полосы и щупы по бокам, если они развернуты, то эти смотрят в сторону от них
И только один смотрит на меня
Я закрываю глаза, но на внутренней стороне век, домашнем моем кинотеатре, вижу, как этот подкрадывается
Он прочел меня
Я слышу, как сдает меня мозг, раздвинул, тварь, ноги
Этот приближается ко мне и зрит весь наш план, будто тот кирпичами выложен перед нами
Не так-то он и ошибается
Я начинаю двигаться
Десять — делая прыжок на пару секунд вперед, ты должен погасить дыхание. Хорошо бы вообще остановить сердце, но дыхания хватит
Девять — и сразу на пять секунд назад, там должен лежать я, но парадокс Стэна неумолим
Восемь — Стэн? Такой большой мудак со светлыми волосами и прилипчивой улыбкой, мы накачали его слизью этих, Стэн трое суток моргал, но никогда не попадал в одно и то же место с собой
Семь — я за спинами этих, и здесь я хочу пернуть, но газы все портят, ни дышать, ни пердеть мне нельзя
Шесть — Стэна отпустило дней через пять, он упал во дворе пожарной команды высохшей куклой, никто не стал его жалеть, хотя на опыты, говорят, сгодился
Пять — я говорю с пулями, объясню им, так и так, негоже висеть без дела в студнях тел супостатов
Четыре — пули ерзают
Три — пули выпускают начинку, которой их щедро нашпиговал русский хакер Горыныч
Два — резонанс
Раз — пули двигаются так быстро и настолько в такт с мерцанием этих, что в какой-то момент становятся их идеальным продолжением, Горыныч жмет на Enter, пули замирают, якоря тела этих в одном месте, одном времени, сейчас
Я смотрю на этих и мне их жаль
Сегодня мы снимем с них шкуры, а тела зажарим
За дело берется Калаш, я ему не мешаю

#япишуэтовосне #писатьбольшенекому

Популярность = стиль + черный + бит + работа рук = Aya Sato:

https://m.youtube.com/watch?v=mv_zAXPYiIo

#vishot #dancetrance

Герои с задней обложки

У Артема неприятная одышка. Он все время сипит и сглатывает слюну, но на снимках видна лишь его безупречная осанка и витые жгуты мышц на руках, рубашка закатана, предплечья горделиво предъявлены. Никто не видит, как Артем поминутно сплевывает, а этот смешливый блеск в глазах — дело рук ретушера Натальи. Глаза Артема застывшая лава. Артем — единственный из всей лунной десятки, кто сумел пешком дойти до взлетного модуля. Они с Исаком Брумином сделали волокушу и тащили на себе семь остальных космонавтов. Последние двадцать километров Артем тащил еще и Брумина. Погибли все. Колю Острогова так и не нашли, как и его луноход. Артем запустил движки, откалибровался, послал сигнал и поднял модуль в пустое лунное небо.

Галина Антиохова напротив очень живая, ни секунды на месте, пританцовывает, смеется, она единственная, кто не боится ни Артема, ни фотографов. Те с ног до головы запаяны в черные американские скафандры. Вместо лица — маска из фольги. Фотографов много, пара десятков. Одни ходят вокруг, другие свисают на тросах из-под потолка, третьи снимают с пола. Отстрелянную пленку по пневмотрубе отправляют в проявку, полчаса — и горячие глянцевые карточки ложатся на стол мужчине в углу. Галина и к нему подходила, но громоздкие фигуры в белых советских скафандрах отрезали угол, взяли Галину под руку и повели фотографироваться на муляже истребителя. Галина — жертва Вспышки. Они летели с мужем и двумя детьми в Сочи. Блинк! Галина упала с десяти километров, пробила крышу сборочного цеха завода ЖБИ в Липецке, смотрела в небо, улыбалась, сжимала и разжимала кулаки, пробуя выпутаться из горы расколотых бетонных плит, рассмеялась как маленькая девочка и с места сделала три Маха, разнеся крышу цеха в клочья. Галина восемь часов патрулировала небо. На руках принесла родных в Сочи. Ее нашли у фонтана с дельфинами. Галина танцевала со своими детьми. И смеялась. Без остановки. Теперь уже навсегда.

Спартак Карапетян почти все время спит. Синяя куртка Адидас — какой фарц, чистая фирма — открывает его впалую грудь, заросшую первобытными джунглями. Спартак под прицелом: двое солдатиков дежурят в десяти метрах, автоматы опущены, но солдатики дело знают, дернется — размажут по стене. Еще двое сидят за бетонными блоками метрах в тридцати. У них какие-то слонобои, вроде противотанковых ружей. Это на крайний случай. Но Спартак не рыпается. Иногда он открывает один глаз и говорит одно и то же: «Мама, который час?» Медсестра Голушина в белом халате подносит ему рюмку коньяка, и Спартак засыпает. Медсестра вызубрила все шесть команд, которыми запускается и глушится Спартак, но пока ни одна не пригодилась. Медсестра Голушина украдкой нюхает себя. Они в ангаре шестой час. А еще ей смешно. Медсестра видела Спартака в деле. На приказ: «Бан», Спартак может поднять гектар скалы в воздух, огонь, который придет следом, не получится потушить ничем, кроме вакуума. «Бан», — шепчет Голушина, вспоминая, как сводили с кожи Спартак иероглифы. Спартак шесть лет сидел в японском плену. Его снимают спящим.

Близнецы Костровые играют в ладушки. Все шесть часов. Их посадили на площадку из плексигласа в руку толщиной, площадку забросили под самый потолок, подвесили на тросы, за которые время от времени дергают. Близнецы играют: хлоп-хлоп-шлеп. Площадка под ними дрожит. Близнецы не сбиваются. Их снимают с телевика. Зона отчуждения между ними и остальным ангаром даже больше, чем со Спартаком. Близнецы выучили каждое лицо, знают гормональные коктейли всех присутствующих, запомнили их ДНК до строчки, завитка. Близнецы не торопятся. Они почти видели будущее.

Мужчина встает из-за стола в углу. К нему подскакивает человек без погонов, но с неистребимой выучкой. Мужчина из угла отдает ему папку. Оба растворяются в тенях. Не раздается никаких сигналов, циферблат показывает ординарные 15-36-14.15.16. Фотографы выстраиваются в три шеренги и утекают в открытые для них двери. Галя подтанцовывает к одной, но ее бережно уводят к Артему. Тот вытирает рот, косясь на урну с мусором. К ней тянется дорожка из тяжелых, размашистых капель.

Артем бледен, но принимает заботу о Галине и кивает людям в белых скафандрах. Те отдают ему честь и исчезают вслед фотографам.

- Что это было? — спрашивает Артем медсестру Голушину и заходится в кашле.
- Может и не «Правда», но красиво и вовремя наврано, — играет словами та и гладит Спартака по щеке, тот открывает сияющий уголь своих глаз и жестом просит сигарету. Теперь он может не притворятся. Спартак пристально смотрит на кончик сигареты, и он начинает тлеть. Это дается ему с огромным трудом, Спартак хрипит. Легче спалить город, чем поджечь одну травинку.
- Спустите нас отсюда, — требуют близнецы, раскачивая свою прозрачную лодку. Галя взлетает и без усилия перерубает тросы, на которых все держится. Близнецы вопят и падают. Галина подхватывает их как щенков, несет, взяв за шкирку, а они воют от восторга.
- Утром на Ганимеде, — глотая слова, шутит Артем, — вечером в газете.

Вшестером они подходят к столу в углу ангара, там лежит ворох отбракованных человеком фотографий. На них — чистая правда. Такое нельзя показывать советским людям.

Артем умирает, Галина безумна, Спартак — жертва концлагеря, Голушина похожа на рентгеновский снимок, а близнецы — вылитые шимпанзе со злыми развитыми лицами.
Они смеются, даже Артем улыбается.
Увидеть бы небо, пасмурное осеннее небо.
Лампы под потолком вспыхивают и медленно, оставляя по себе пятна на сетчатке, гаснут.

#писатьбольшенекому #retrosovietwave

Я горячо люблю со_временное искусство, провокации, трансгрессию, совместить и взболтать, ничего нового в этом нет, но сок и цвет отменные: https://m.youtube.com/watch?v=9oqF86vdyPE

#vishot #зрижри

Мама навязала бус из глазури, протянула мне связку, мы пошли по коридору, наряжая елки, стоявшие вдоль обеих стен, мы расставили их так плотно, выбирали таких дремучих и разлапистых красоток, что они полностью скрыли стены, но высотой не задались, в наших краях елка выше метра — уже событие, бусы повисали по-разному, верно говорил отец (как же я соскучился по его голосу, особенно, когда он пел, а теперь что — булькание из кастрюли, таким ни во дворе, ни перед подружкой не похвастаешься, а мать кричит: «Не смей стыдиться отца!», отцов не выбирают, их коптят и разъедают): «Не то игрушка, что блестит, но та — что елкой говорит», совсем давно говорил, мне было года три, но я хорошо помню: морозное утро, все хрустит, снег, морковка, бумага, из которой мы мастерим фонарики на елку, из чулана тянет сыростью и мраком, там шипы, усы, безобразие, не смотри туда, кыш, отец кладет мне на затылок горячую огромную ладонь и направляет взгляд на окно, а там синь, вышина, белая вата облаков, отец рисует на стекле узоры пальцем, а потом бьет по нему кулаком, рубит насквозь, с рассеченных рук на пол летит клюква и рябина, отец прошибает окно насквозь, тащит на себя небо за бороду, оно упирается, не лезет, отец уперся ногами в батарею, выгнулся дугой и мне кричит: «Живо! Сюда! Пособи-ка!», и дальше сразу кухня, огромный стол, клубы муки, мама вытирает раскрасневшееся лицо передником, в глазах ее лопнули жилки, глаза зеленые как трава, отец хакает и вываливает на стол полутушу неба, она без головы и хвоста, белотелое, бессильное, отец рубит его ломтями, мама кидает их в мясорубку, я леплю пельмени, шлеп, шлеп, шлеп, бой курантов, отец опрокидывает заиндевевшую рюмку, срывает с елки пряничный домик и с хрустом отгрызает ему стену, «Мать, — орет он, бешено вращая глазами и ушами, ноздрями вроде бы тоже вращает, но это заметить сложно, — неси тушнину!», я бросаюсь помочь маме, боюсь я, когда отец так вот опрокидывается, я бегу коридором, а он все вытягивается, стены истончаются, сквозь обои, прорывая их дрянную бумагу, тянутся лапы и клыки, жуть и ужас, лампочка мигает, я взбираюсь с ногами на унитаз, дергаю смыв за ручку на цепи, мы просыпаемся после обеда, я свернулся в клубок в ногах кровати родителей, сползаю, чтоб не запалили, но они еще спят, отец храпит, от храпа его колеблется воздушная кость неба, прилипшая к нижней отцовской губе, мама во сне токует, и птицы за окном с затолканной вместо стекла подушкой, отвечают маме. Первое января. Мир встает от сна. Поднимается из могилы обновленный.

#япишуэтовосне #retrosovietwave #писатьбольшенекому

Отличная книга — наброски и идеи Гильермо Дель Торо к его фильмам. Как круто читать про чужой творческий метод, особенно, если это бумажная, круто изданная книга. А запах!

#шизописание #зрижри

Счастливый день

Бежит-летит Гриша Сафронов, улица Московская, перекресток с Малышева, громко хохочет Гриша, оборачиваются ему вслед девчонки в легоньких платьицах, смеются, показывают пальцем, Гриша безбрежной радости полн, щербатый его рот — нет пары зубов, смешной рот, веселый — не закрывается, Гриша поет, подхватывает женщину в строгом костюме, вальсирует с ней под радио из открытой форточки. Дама сперва шипит на Гришу, но вдруг улыбается, выдергивает шпильки из тугой дульки, распускает волосы, отдается Гришиным сильным руками, скользит, повинуясь неумелому, но страстному его ведению, чмокает Гришу в щеку. Гриша течет вниз по Малышева, отбивает чечетку новенькими, немного тесными ботинками.

Скрип, скрежет, удар!
Влетел в троллейбус желтый канареечный «Жигуль», дымится вбитый углом капот, звенит стекло, кашляет девушка за рулем и вдруг начинает кричать. Кровь — понимает Гриша, перебрасывая себя одним прыжком через проезжую часть, подлетает к «Жигулю», голыми руками курочит ставшее злым, опасным железо, дергает ремень, заклинило, зажало девушку в ловушке мятого металла — девушка смотрит на Гришу фарфоровыми шариками глаз, он помнит, как играл такими у бабушки, толкал в рот, думал, молочные, как сгущенка — Гриша выдергивает стойку, Гриша отрывает кусок крыши «Жигуленка» — девушка икает, и Гриша видит, как кровь толчками прыскает из узкой, глубокой, страшной дыры на шее, Гриша вырывает кресло из салона, вытаскивает девушку на тротуар и не медлит — вот он, заветный билет, прижимает к ране, и та сдается, зарастает.

Гриша торопится-опаздывает, улица Малышева, мост над Исетью, поет Гриша в половину глотки, слуха у него нет, а голос громкий, пел бы громче, ничего не услыхал — плеск! — дяденька, помогите! — трое ребятишек: мальчишка и две девчонки, совсем шалапуты, старшему лет девять, прыгают у кромки воды, кидают ветки, одной, самой длинной, тянутся к середине потока. Там щенок, запутался, закрутило, бьет лапами, тянет маленькую головенку изо всех сил, но с места не двигается, скулит-пищит. Не раздумывает Гриша, перемахивает перила, плитка бьет по пяткам через новенькие, неразношенные ботинки, перемахивает еще раз, одна нога уезжает глубоко под воду, не удерживает Гриша вертикаль, как есть рушится в реку, выныривает, фыркает и смеется, стелларова корова, прыгает вперед, скрывается с головой, чует, как обнимают его гадкие городские грязные воды, вспоминает — костюм! рубашка! — выдергивает щенка на поверхность, тот кричит, кашляет, Гриша обрывает лоскуты, веревки какие-то и только тут понимает — какой-то гад утопить хотел собаку, в авоську сунул и в реку сбросил. Ребятишки ждут Гришу молча, кивают, забирают щенка из рук в руки. Смотрят, как обмахивается Гриша счастливым билетом: тает грязь, въедливая, липкая, проступают на брюках стрелки, острые, под линейку, блестят начищенные в зеркало ботинки.
«Так-то!» — щелкает Гриша по носу мальчишку, и они хохочут, щенок заливисто чихает.

Гриша мчит-успевает, улица Луначарского горит под его шагами, звенят трамваи, провожая Гришу завистливыми взглядами, девицы, перевесившись с балконов, нарядные и простоволосые, первоклашки и бабушки, шлют Грише воздушные поцелуи, пацаны, даже самые боевитые, руки налитые, лица злые, расступаются и уважительно цыкают Грише вслед. Гриша останавливается у ступеней, пальцами усмиряет вихры, слушает сердце, что бухает в литавры, не стесняясь, и взлетает по лестнице, распахивает новую страницу в жизни.

Нина ждет его, поглядывая на часы. Нина кусает губу. Нина немного шипит, но ровно настолько, чтобы это было милым.
- Гриша, — начинает Нина, но Гриша падает перед ней на колени, берет ее руками свое лицо, целует ее пальцы. Все смотрят, но Грише все равно. Гриша влюблен до безумия.
- Ну, — говорит Гриша, подхватывает Нину на руки, — пойдем?
- Дурак, — шепчет Нина, утыкаясь ему в грудь. Нина слышит, как мощно, неутомимо работает его сердце, Нина слышит запах, Гриша пахнет как город, ее город, навсегда, родной и прекрасный, Нина слышит рокот, это потоки их Судеб сливаются воедино.
- Билет, — тыкает Нина Гришу в бок, — не забыл?
Гриша смеется.