Продюсер Даррен Аронофски (когда уже новый фильм, мужик) помогает Эдди Алказару с его первой короткометражкой (полный метр у него уже есть), и, судя по трейлеру, это чума!

Покадровая анимация + живая съемка (сам Алказар зовёт эту технику «meta-scope»):

https://youtu.be/uQSRxC_SbIU

#vishot #зрижри #evildarktales

10 декабря родился классик русской литературы Николай Некрасов, со школы меня преследовал вопрос — не родственники ли мы? Хотя есть еще писатели: Андрей, Виктор, Владимир, Всеволод, Георгий и Михаил, а уж сколько было генералов, военачальников, гребцов и футболистов, политиков и депутатов, математиков, хирургов и профессиональный исполнитель на хроматической губной гармошке — Максим Некрасов.
Стою на плечах титанов. Ношу фамилию, которая говорит, что я некрасив, но известен. За свою славу еще сражаться. Нормально. Я не подведу.

#лабиринтыбреда #какэтосвязано

Тепло твоих мук

Было у нас одно теплое место — Сад его прозвали. Вот только никто туда не хотел. Если увидишь Сад, беги, хоть в пургу, хоть в полынью ныряй, хоть в самый мерзлый барак, хоть под шконку живьем. Только не в Сад. Хотя видал зэка, доведенных до той черной крайности, что напоследок желали бы в Саду оказаться. Вот от таких доходяг мы об устройстве Сада и кумекаем. Сперва там лавка, как у кино, а рядом платяной шкаф, на лавку садишься, а из шкафа женщина выходит, крайне аппетитная мадама, вся кругленькая и глазки как у лисички.
«Здравствуй, мальчик», — это Гурген рассказывает, а сам дагестанец под два метра, борода до пупа, ревьмя рёвет и очень чисто по-русски это рассказывает и по обрубку себя гладит, гладит.
«Здравствуй, мальчик», — и вроде как западло, не по понятиям на такое отвечает, это что за масть такая — о, вспомнил! Политические никогда Сад не видят! Гниды. Родину продали, вот и нету им в жизни счастья.
«Мальчик», в общем.
Дальше хухры-мухры, шутит девица, смеётся и подходит. Маленькими шажочками. Все ближе и ближе.
«Можно я тебя потрогаю?»
И вот тут матёрые зэки говорят, голова-чан. В смысле, нет никакого форсу, локшево одно. Нельзя соглашаться.
И все соглашаются.
«Я прям зубами себя драл», — сказал Гурген, когда за ним пришли, — прям говорю «нет», а сам — «да».
И вот она трогает тебя, и это самое нежное, самое тепло, что ты — зэка чуял шкирой своей и подливой в житухе своей нездоровой. Потому что Лена — Леной ее зовут, ещё Карась ее Бобрихой прозвал, так что на оба имени можно кликать — пушто Лена — мать.
Мы как это поняли:
Сад — это Рай. Этих с яблоком оттуда нагнали, а в Саду осталась божья мать. Вот это она. Лена.
Лавка у входа там тебя измеряют и это — взвешивают. Шкаф — ну то не ведаю. Может хорошо ей там. В платьях вся сидит, в гипюре.
А, забыл!
Когда натрогается Лена, а она ну там, вот те крест, вообще ни-ни! Мать же. Когда натрогается она, под руку берет и ведёт в Сад. Там места мало, едва стадион в кубе. Только круглый. В центре озерцо, в нем карпы вот такенные, и беседка мраморная, ещё две лавки, мы на спинках друг другу ложками выцарапываемся разное и лодка, но без весел. В стороне всегда плед расстелен, там Лена пикник устраивает. Чай у неё в термосе, бутерброды. Ложишься к ней головой на колени, она по волосам тебя гладит. И волосы отрастают, ей-бо! У меня прям по плечи выросли. А потом выпали опять.
Возвращаться пора настаёт, когда Лена плачет. Одна слезинка всего. Сперва и незаметно вовсе, но куда упала, там пятнышко беленькое. Сам не замечаешь, а идёшь по лагерю и чаще всего к вертухаю какому подходишь или начальнику, редко Лена по зэкам плачет. И странное дело, никто тебя не останавливает, в казарму заходили бывало. Найдёшь человека и на ухо ему шепнёшь. Что шепнёшь — никто не знает. Рассказали бы те, кто в Саду побывал, да вымерли они все. Был у нас такой Якимчук Валерий Палыч, добрейший начальник, при нем даже яма ледяные отменили. Очень он истории про Сад любил, даже скульптора выписал, что тот статую Лены высек и в центре бобрового яра водрузил. Бобровый яр — это место такое. Проклятое навзничь. Ты, ежели в Саду побывал и кого тронул и в ухо ему нашептал, на корневуху того обрёк. И дня не пройдёт, порастет такой горемыка, ветки, крона, как положено, а если почвы под него не будет, то на морозе зачахнет и сгинет. А ты, ежели дальше смотреть, от белого следа, что слеза оставила, каменеть начнёшь. Так в статую и оборотишься. Якимчук начальник эти статуи колоть, как мы прежде делали, не велел, а стал их в одно место свозить. Там и Елену увековечил. Почему бобровый? Так ить статуи-то опосля в бобров мраморных перевертываются. Сами собой! Якимчук из политических барке собирал, летчики там были, взрывники, очкастый про мох. Все хотел, чтобы они Сад разгадали. Так все они по очереди этапом через Лену и прошли. Доктор про мох письмо написал в академию наук, расписал там честь по чести, что Сад — часть Тамошней - с большой буквы, я запомнил — эвонакосьмы, как-то так, больно слово мудрёное. Поэтому у них стаз: бобры-деревья.

Только где это видано, чтоб мраморные бобры людей-хвощей ели?
Якимчук Сада вовсе не боялся и вроде как его приманивал, а у нас бытовала примета: зэка, что от Лены идёт, он человека ищет, но со следу его сбить можно. У зэка, над которым Лена плакала, глаза белые. Увидишь такого, не зови. Отвернись и не трогай. Иначе Ленин гостинец тебе достанется.
Слыхал эту легенду Якимчук, да в голова не брал.
Идёт Гурген по лагерю, глаза как эмалью покрыты. И улыбается. Мимо нас проходит и говорит: «Где Сеня-палочник?» А это лютый был человек. Столько зэка варежками задушил. В рот варежка затолкает, а сам держит.
Мы руками Гурген помахали и сели поминки по нему сочинять. Меня пусть в одинокого сдохнет. Крысе — гнилая смерть. Идёт Гурген дальше, а тут ему навстречу Якимчук, а с ним генерал из Москвы.
«Смотрите, говорит Якимчук, бельма его видали?»
Генерал сухопарый, как швабра и очень на рожу противный.
«Облучение? Катаракта?»
«Это мистика местная, хохочет Якимчук, Тёплое место»
«Вздор, говорит генерал, я красный командир и в мистику не верю»
«Очень зря, товарищ комбриг, обиделся Якимчук, Сад это вам не выдумки. К меня здесь под боком чего только нету, а вы с товарищем Берией тунеядцами нас считает»
«Ваша задача была и остаётся прежней — расчистка плацдарма»
Тут Гурген к ним и подошёл. Смотри не моргая пустыми глазами и спрашивает:
«Сеню-палочника не видали»
Якимчук побледнел, что глаза Гурген
А генерал брезгливо так ему отвечает:
«Имя. Статья»
«Гурген я, стоит не моргает, вор в законе»
«Расстрелять», кричит генерал и кобуру лапает
«Что вы, товарищ комбриг, в руку ему Якимчук вцепился и назад к казарме тащит, зона поднимется. Нельзя его стрелять»
«Гурген, орет генерал»
И тут колокола как ударят.
Шёл Гурген по Сеню-палочника да генерал его позвал.
Разворачивается Гурген всем туловищем, как змея, подходит к генералу и руку на плечо ему кладёт:
«Ясень мой чистый, ясень мой смелый, губами Гурген шевелит, а голос мы слышим женский, позабыло ты меня, бросил, не помнишь уже Нину свою, Нину-картину, Нину с лимана, Нину, что Луну тебе на груди своей подносила. Любил ты меня, тогда в Одессе?»
Стал генерал белее снега, что там бельма Гургена, кожу его серебристую ветви пробили, листы на них узкие, как наконечники стрел местных, красные листья, кумачовые, а прожилки зелёные. Форму вмиг на лохмотья извёл.
Якимчук под деревом генерала сел и папаху белую свою снял. С головы его пар столбом. Сидит плачет.
«Расстреляют меня, Стенька» — Стенька, это я, Степан вроде как.
Я смотрю, а Гурген все еще тут топчется, ну тут я возьми и ляпни: «Так вы его — позовите».
Встал Якимчук, шинель руками отряхнул, папаху нахлобучил и к Гургену.
«Давай, старый друг, меня туда же»
Не хочет Гурген, упирается.
«Гурген», позвал Якимчук.
И ушёл с ним в бобровый яр.
Одно там дерево всего. Якимчука тополь.
А статуи бобров и Лену расколошматили.
Приезжал от Берии человек, а с ним ещё человек двадцать. Весь лагерь обнюхали, деревья сожгли, а статуи разломали.
Мне тогда девять было. Я ещё даже кроликов силками не ловил.

#ничтонеправда #какэтосвязано #магическаяколыма #писатьбольшенекому

Господи, КАК Я ОБОЖАЮ ТАКОЕ!
Они восхитили меня безумным, но невероятно добрым «Человек — швейцарский нож», и вот эти двое (Дэн и Дэниэл = Дэниэлс) опять делают это (Эдгар Райт, где же ты?):

https://youtu.be/wxN1T1uxQ2g

#vishot #зрижри #диалогидичи #madeviltales

Вот он, целиком, бесплатно, все 15 минут:

https://www.newyorker.com/culture/screening-room/art-and-experimentation-in-the-vandal

#vishot #madeviltales #странныеновыесказки

Крабы, гады и вино

- Слушай, — рассердилась мама, — или ты, или тебя.
- Мам, это какая-то зэковская логика.
Мама покраснела, но только носом, щеки напротив ударились в снег, поджались, будто перед смехом, но мама только головой покачала — не смешно.
- Я не хочу.
- Сын!
- Я не могу, это дико - совать член в ската.
- Это подростковая инициация, - повторила мама, разбирая шишку волос, точно хотела спрятаться в них от меня, - не хочешь со скатом, тогда чернила. Это даже приятно: дышишь осьминожьей тьмой, многие за это платят, позволяешь наполнить себя.
- Мам, это как нефтью дышать.
- Но с сакральным смыслом. Это соитие с…
- Ну, приплыли, - настал мой черед возмущаться, - или соси, или ебись?!

Мама позеленела, гнутая шпилька в виде трезубца вывалилась из ее руки.
- Рот с икрой вымою, - пообещала звенящим голосом, и поверил - вымоет, еще проглотить заставит. Как чернила спрута — нижняя тема: девочка танцует со спрутом, терпит клейкие его прикосновения, закручивается в щупальца, иногда присоски обдирают кожу до крови, приникает ртом к сфинктеру и захлебывается, глотает его чернила.
- А нельзя вообще, ну, без этого?
- И что делать станешь, лапы вырастишь и на берег сбежишь? Как отец?!

Разговор заострился кораллом.
- Или хорошая рыба за тебя такого замуж пойдет?!
«Ебал я ту рыбу», - чуть не заорал я в голос, но сдержался. С мамы станется выставить меня за дверь. А там ночь, подвыпивший тунец гуляет, а в нем добрых фунтов триста дури.

- А ты, - пошел я на мировую, - ну, как сама?
Мама порозовела, хрустнула чешуей вдоль хребта, всегда так делает, увиливая от разговора.
- Мне электрический достался.
- Мам?
- Я напилась...

Устричное шампанское ударило в голову и живот, весело пузырилось по ту сторону глаз и щипело в ушах.
Скат прошел под ней брачным танцем, раз, слегка коснулся рукавами, два, нежно провел хвостом меж ягодиц, возбуждая и томя. Мама почуяла, как заострился гарпун меж ее ног. Скат шел низом, оттопыривал плоскую корму, зазывал перламутровым кольцом клоаки. Мама легла ему на спину. Скат пульсировал, сжимался и распускал рукава во всю ширь. Мама рукой нащупала створку, прошлась по ней пальцами. Скат испустил длинную трель. Взмахи его крыльев становились все более резкими, искушали. Мама направила себя внутрь. Шампанское восторженно устремилось к устью. Скат спустился к самому дну и шел, поднимая легкими колебаниями рукавов, венчальную взвесь. Песок заскрипел у мамы на зубах. Она двигалась все сильнее, дерзко и глубоко тараня ската. Всем телом прижалась мама к горячей шершавой лаве его спины. В миг, когда жемчуг пролился в тесное вместилище любви, скат задрожал и ударил током всей своей десятифутовой поверхностью.

- Он оторвал тебе?!
Мама сглотнула.
- Так мой отец?
- Взял в жены ампутанта, - горестно закончила исповедь мама.
- И ты хочешь, чтобы я трахнул ската?!
- Хотя бы медузу, - взмолилась мама, - всего один раз! Это совсем ерунда.
- А куда медузу-то?!
- Ну, в рот возьми…
- Тьфу, она же липкая!
- Что это за слово? Ты человек что ли? Людей наслушался? Говори «сквамозный»! Ишь, выдумал! Медузы нежные, слыхал, их называют морское суфле? Или все же спрут? Я так мечтаю о девочке. Посмотри на меня, никому нет разницы, ты тоже сможешь наметать икры.
- Я. Не. Могу!
- Да ты же не пробовал!

В том и дело, что пробовал. Минимум четырежды баловались мы с другими мальчишками. Друг в друга не совали, эй! Это все Дэйгон, он нас подговорил. Садились в кружок, направляли пенис внутрь, ну, в себя — улитки так делают, сплетаются пенисами, ладно-ладно, мы с мальчишками тоже сплетались. Но это же ерунда, все во дворе так играют. Это не ската трахать!

- Ну и о чем ты там задумался?
«Я не сдам экзамены».
- Мам, это дикость. Времена Атлантиды! Мы можем не поклоняться Великим Древним. Они сдохли!
- Не говори так! Тсссссссс. Они спят!
- Да кто спит? Ктулху? Он сгнил давно. Его кости на храмы извели и Миго продали.
- Так, молодой человек, не увиливайте. Разговор про вашу инициацию. Ну-ка живо сказал: осьминог или скат? Мне взносы в школу сдавать, а скат на семь раковин дороже.
- Сексизм.
- Чтооооо?

- Сексизм, говорю, как сосать, так задаром.
- Да ты же не пробовал!

В том и дело, что пробовал. По телеку показывали ночную передачу про ариэлл и как они ловят бурю, в неправдоподобно-голубой воде — мама называла это «съемки в аквариуме» — летели струи, ариэллы открывали рты и с мнимым наслаждением лови эти струи. Потом одна или две непременно оставались на экране и рассказывали, как им было вкусно, приятная буря внутри, как живое шампанское, но надо беречь причёску.

- Задолбал ты меня! — взбесилась мама и исчезла в будуаре. Небось, блудила там с муреной, зачем иначе она к нам повалилась приплывать каждый свободный вечер.

Я покинул родной дом.
Я метался. Я плыл все выше и выше, поднимался с темных прохладных глубин в беспокойное синее море.
Вскоре оно стало янтарным. Голова моя пробила лазурную плёнку горизонта. По ней танцевал закат, одевая море в багряные одежды.
Я не заметил, как преступил черту. Всегда хотел, но даже близко не подступал к ней.

В сотне ярдов волна разбивалась о чёрный покосившийся мол. Море ломалось об него вдребезги, в воздухе стоял неумолчный рёв, точно Великие Древние рвались с цепей, но не могли их разорвать.
На молу меня уже ждали три фигуры, завёрнутые в тяжёлые рыбацкие плащи. Три вестника. Волхвы.

«Долго же ты», — широко распахнула рот самая рослая тварь, похожая на жабу, вставшую на задние ноги.
«Ты не спешил», — обвинила вторая, пониже, сверху вроде рыба, а руками что-то вроде кальмара.
«Он ждёт», — протрубил третий, креветка креветкой, но на мускулистых человеческих ногах.
«Марш. Его имя Марш. Наше имя. Наше имя», — забулькали, зашуршали, запели они, беспокойные, как штормовое море.
Я посмотрел на столб, у которого они меня приветствовали. На нем висела покосившаяся, затянутая плесенью табличка.
И
Н
С
М
У
Т
По складам, задыхаясь от слишком густого, мясного и крепкого воздуха, прочёл я.
«Пошевеливайся, — велела мне жаба, — у нас дел невпроворот. Мы не можем тратить целый день даже на принца».
Принц.
Я стоял по колено в море, кипящем местью. Я носил фамилию Марш. Там на суше ждал мой отец. Мы принесли этому миру погибель.
Пусть так, но трахать ската я не стану.
Никогда, даже если сам Ктулху насладит меня на свой жвал!
А чернила каракатицы все же лизнул.
Соленые, жуть.

#evildarktales #писатьбольшенекому

Я занимаюсь современным интерактивным образованием, делаю игры, учу геймдизайну и ещё пишу.

И вот приходят ко мне хорошие люди и говорят: «Гоу делать зимний писательский лагерь», а я понимаю, что стрелять надо главным калибром и отвечаю: «Могу, если будем делать лабораторию».

Важное отличие лаборатории от мастер-класса: я не учу, как правильно, мы вместе разбираемся с какими-то писательскими проблемами и затыками.

Если интересно со мной поработать онлайн по темам фантастика и хоррор, приходите :
https://bit.ly/3oVXSvR

А ещё у меня есть персональный промо-код на скидку в 15% - AUTUMNGHOST, как у взрослого.

Если кому-то очень хочется, а денег нет, пишите в личку или в бота: @Buhrun_bot
Что-нибудь придумаем.

#писатьбольшенекому #лагерьзимой

Дорогие друзья, если вы в Москве в пятницу 24 декабря, приходите на презентацию "Призраков Осени". В программе неувядающая классика: истории и беснование, чтение отрывков, ответы на вопросы, шутки, юмор и смех (может быть), но одно несомненно — очень вам всем буду рад!

Когда: 24 декабря 2021, пятница, с 19-00
Где: Книжный магазин Достоевский (г. Москва, ул. Воздвиженка, 1).

#призракиосени

Жальче всех
Жалко
Жало всех
Мы вскрывали их дуоон и выковыривали тела, как ту странную, ссохшуюся в ребристые пластины, рыбу — ее нашел Гэс, притащил целую сумку, на вкус рыба была как нефтяной шоколад — отец приносил его крупно ломанными кусками, ничего вкусней я не ел
Мы вышвыривали тела на палубу позади, нам вслед шли крынты, они обгрызали с тел оплетку — как Гэс ее обзывал? «Касфанды»
Крынты обчищали с тел касфанды, и тела скрючивались, точно их поджаривал невидимый огонь, касфанды держали тепло и форму их тел, они давно утратили самоличное звучание, стали пылью, спресованной касфандой
Мы таких не ели
Брезговали
И хоть Ниу причитала: «Жалко всех. Жальче. Жало!» — такую работу я считал жалкой и унизительной, а нас — пыльных личинок, жалкими и брошенными

#писатьбольшенекому #япишуэтовосне