После дня, полного солнца, криков чаек, разноцветных котов (о, будет отдельный вернисаж марокканских котов), синего неба и дверей, мощных волн Атлантики и крепости в Эс-Сувейре, мы вернулись в Марракеш, и нас позвал хаммам.

Мы пошли в свойский, куда ходят местные, взяли с массажем и попали внутрь «Игры престолов»: три каменные цистерны, в первых двух массажные столы, накрытые клеенкой, в третьей — жаркий пол. Везде полумрак, под потолком каждой цистерны — световод из трех стеклоблоков, за ним фонарь.

Мне достался мелкий жилистый марроканец, он ловко окатил меня водой, раз, другой, велел лечь на пол и принялся крепко разминать мышцы с маслом, рядом мужик помощнее приделывал Леху, я слышал как он довольно ухает и щелкают, вставая на место, его позвонки.

Горячий пол, полутьма, неизбывный запах воды, стены с изразцами, свет под самым потолком, сильные беспощадные пальцы, я лежал лицом в пол, прижавшись к нему щекой, крутой режиссерский ракурс, я вижу себе со стороны и одновременно искаженно, уголком глаза с пола, кусок стены и сцены.

У меня было полное ощущение, что мы — рыцари, которые прибыли в Дорн с особой миссией, мы — мелкая сошка, до Водных садов мы еще не доросли, но для тайной встречи нас нужно подготовить, отмыть, умаслить, и вот над нами трудятся рабы из Эссоса, наступают на ноги ногами, гнут нас, растягивают, вправляют суставы, смывают несколькими бадьями горячей воды масло, ведут в соседнюю цистерну, где раскладывают на столах и жесткой варежкой в пахучем мыле начинают стесывать с нас кожу. Ух, это было зверски. Потом еще несколько ковшей воды, и нас оставляют смывать с себя остатки пены.

Основная часть закончена, но нам мало: мы возвращается в сумрак дальней цистерны, ложимся на горячий пол и растекаемся по нему. Возвращается мой массажист, это явно вне программы, но он тянет нам ноги, щелкает и смеется. Мерси, мерси.

Здесь говорят по-французски, арабски или берберски.

Мы выходим на улицу Марракеша. Ветер сдувает с лица налипшие чешуйки мыслей.

#мароккотрип #мояжизньидругиеживотные #приниматьад

Отдельно восхитительна эта дверь и ее инкрустации, если осмотреть ее повнимательней, обнаружатся премилые кото-детали

Похмелье в Танжере

Он не сразу находит в себе силы, чтобы сесть, так и валялся бы под забором у церковного сада, пока в два пополудни не открывают ворота.

Ползи — горло, чертово горло! — он не может даже прохрипеть, но потом встает, опирается о стену, мысленно выблевывает из себя последние сутки, ноги тащат его налево, через кладбище, куда, черти, вон же вход, нууууу.

Он ноет, раздирая ворот рубашки, неожиданно трезво прокручивая предстоящий разговор со священником: опять! нет. да! умоляю! Ну сколько же можно! Просто впустите. Прекрати делать это с собой!

Неожиданная картина: распаханный колесами косогор, утонувшая в грязи тачка, стоп-сигналы мигают вразнобой, у отбойника лежат десятки тел, вымазанных неоновой краской, их бьет конвульсия, то ли страсть, то ли агония, тела и краски смешиваются.

Какая везуха! — он обрывает калейдоскоп образов, в дверях церкви никого, он вваливается внутрь, падает, шустро ползет на карачках, берет у тела в долг, а то, предчувствуя облегчение, щедро наваливает с двух рук и еще черпачком сверху.
Он забивается в дальний угол, прячется за скамьями.
У него пара минут, пока никто не заметил.

Ну же!
Кого первым?
Но из левой подмышки уже лезет жук, вонючее огромное членистоногое рваное тварь гнида мерзость АААААА!
Он орет, слыша как рвется кожа, изнутри сильными толчками выходят сгустки крови, обращаются в маленьких уродов и бегут вниз по боку, пачкая рубашку, вопят, радуются, пока он не прибивает их ладонью, размазывает по штанине, запихивает в карман.
Жук раскрывает крылья и взмывает в воздух. Жужжит и тыкается в окна, но не может улететь.
Пошел нахуй! — каркает он, — Сукасукасука!
Дыхание дается с трудом, но легче, чище, как будто в горле пробили дыры и он дышит сразу через несколько отверстий.
Червь, — понимает он, — надо тянуть червя.
Тот не хочет, свил прочные кольца в голове, я сплю, я умер! — тянет червь, но он подцепляет его ногтем, тащит через нос. И тут появляется священник.

В этот раз, никаких утешений. Священник хватает его за ворот, рывок — в руках святого отца остается клок рубашки, бежать!
Они бегут мимо алтаря, друг за другом, священник дряхлая корова, но гнев делает его неостановимой карой Господней — наконец-то удалось подцепить червя! Он вытягивает его почти на три дюйма! Еще чуть-чуть! Священник настигает и лупит его промеж лопаток, он сбивает шаг.
С жирным плеском червь падает на пол церкви, орет, вспыхивает, идет жирным дымом, жирно скользит, вьется, жирно подыхает и все время вопитвопитвопит.
Он видит комнату в своей голове, сводчатый зал, в которой мужчину насилует каменный идол.
Да не сейчас, блядь! — священник одышливо гонит его в спину и внезапно ловко подсекает, падает сверху, раскаленными клещами пальцев впивается в плечо, брызгает огненной слюной ему на шею. Вот бы ему еще пламенны меч!
Не сейчас, святой отец! — умоляет он. — Еще пару минут!
Вали отсюда, ублюдок! — пыхтит священник, идол в голове засаживает мужику так глубоко, что разрывает его пополам, сцена вспыхивает.
Наугад лупит священника локтями. Наудачу попадает в висок. Священник обмякает, придавив его всем телом.
И тут начинается самое стремное: живот.

Он пытается вывернуться, вытаскивает ногу — после червя у него много сил. Давайдавай! Переворачивается на бок.
Блядский живот! Судороги рвут шрам от аппендицита.
Боже! — орет он, самое время вспомнить, чей это дом, — Спаси!

Живот распахивается огромной, жадно чавкающей вагиной. Из нее показывается головка.
Опять этот пиздюк!
Дай закурить, старый, — говорит голова, торчащая из живота.
Он хрипит.
А пиво есть? — продолжает мальчишка, цепляясь руками за церковную скамью, вытягивает тело наружу.
Хули нет пива? Ты совсем?! Сам вчера бухал, а мне стремно!
Мальчишка вылезает полностью, его голое тело исполосовано татуировками.
ААААА, бля! — мальчишка видит обугленного червя и его начинает бурно тошнить.
Из него лезут консервные банки, счета за квартиру, заклепки, жуки, муравьи, личинки, афиши, свернутые в трубку журналы, последним выходит облезлый голубь, который сразу принимается клевать насекомых.
Ну и уебок же ты, старый, — говорит мальчишка, тыльной стороной ладони вытирая огромный рот. Вместо зубов у него грибы, а язык похож на щупальце кальмара.
Он смотрит на мальчишку — ЧИСТОТА! Боль ушла, череп хрустально ясен. Голозадые херувимы деловито драят его кишки.
Подышал? — говорит он мальчишке, тот смотрит на памятные таблички на стенах церкви. — Лезь обратно.

Когда это заканчивается — он рад, что священник не свидетельствует этой вакханалии — он натягивает штаны и достает портсигар.
Еще четверть часа он сгребает в него высушенных личинок, трупики жуков, свистом подзывает самого первого, который силился улететь. Тот с басовитым неодобрением подчиняется, садится на плечо, спускается под мышку.
Он подметает церковь, поглядывая, не очнулся ли святой отец. Потом сажает его на скамью, будто того сморило послеобеденной дремой.

Он выскальзывает из церкви, это очень особенный храм, он посвящен Святому Андрею, и здесь могут молиться все: католики и православные, мусульмане и буддисты. Только здесь его отпускает.

Дневной Танжер приветствует его многочисленными голосами.
Уильям Берроуз откидывает крышку портсигара, инспектирует его содержимое, предчувствует вечер, выбирает гильзу, заколачивает ее смесью табака, индики, золы из червя, втыкает в самую суть жучиную лапку.

Голова все еще храм чистоты. Берроуз взрывает. Слушает крики червя.
Далеко за стенами медины начинают ебаться автомобили.

Так надо.
Так правильно.

#япишуэтовосне #писатьбольшенекому #мароккотрип #приниматьад