Я искренне люблю Родину и русский язык. Но не всегда могу в простоте и ясности изложить свою мысль. Сюр, химеры и метафоры лезут на свет, мельтеша щупальцами и толкаясь рогами. Хотел написать про гордость и честь, муку и чужие мечты:
http://telegra.ph/Za-Pobedu-12-12

«Призраки осени»:
(Фрагмент)

«На кладбище провожали старуху.
Она лежала в гробу совершенно белая, точно вылепленная из соли. Только волосы, неистово-рыжие с юности, как у десятка ее детей и внуков, обступивших тело, точно стол с праздничными явствами, полыхали из гроба.

- Вылитый ангел смерти, - Гарольд вздрогнул. Сбоку совершенно незаметно от толпы отделились юноша-стручок, чуть согнешь такого и переломится пополам. У него были абсолютно седые волосы и тонкие паучьи пальцы, которыми он беспрестанно трогал лицо. Издалека мальчишка походил на обычного подростка, но с расстояния в пару ярдов был вылитый старик.
- Едва ли, - не поддержал инспектор. – Скорее уж Снежная королева.
- Вы – как ангел смерти, - поправился парень и, увидев некое приглашение в глазах Холдстока, заторопился, продолжил. – Стоите здесь, с самой высокой стороны холма, смотрите за всем, точно ищете себе жертву. У вас есть оружие? Револьвер?
- Был, - ответил он уклончиво. Всем своим видом инспектор давал понять, что не заинтересован в дальнейшем разговоре. Но мальчишка оказался настырный.
- Вот бы мне сейчас револьвер, - мечтательно поделился он. – Я потратил бы целых шесть пуль на благое дело, и боженька меня бы простил.
- Родственники?
- Я сам, - признался парень и почесал нос. – Самоубийц хоронят за оградой, но мой случай - особенный. Никто не стал бы дразнить меня выскочкой, не давать спать и подбрасывать в суп живых еще тараканов.
- Я ведь не хочу так, - продолжил он после секундной паузы. – Они мне никто! – рука широко обвела могилы, зачерпывая ковшом ладони залив. – Но тянет. Вот эта старуха, зачем она на мне повисла?! – только теперь Гарольд заметил, что через шею парнишки перекинута петля, хвост которой волочился за ним по земле. – Я ее не воровал, чего вцепилась?! – и он неожиданно упал перед Холдстоком на колени и зарыдал настолько искренне и жутко, что огневолосые потомки усопшей гневно повернулись к инспектору и зашикали.
«Безумие! - ошеломленно смотрел на вздрагивающий затылок подростка Гарольд. – Этот город болен. Сама земля заражена им до самых корней!»

Парнишка продолжал рыдать, его пальцы наматывали на локоть веревку, и конец ее натужно полз к нему, точно тащил за собой грузное, невидимое тело. Холдсток взглянул в сторону похоронной процессии и отказался поверить увиденному. Волосы старухи были густого молочного цвета. Ровно как у мальчишки.

Немота поразила кладбище.
А после они начали кричать».

«Пока горит свет»:

«Брюхатое луной ночное небо пыталось говорить со мной на мертвом наречии. Было не до слов. Я спотыкался, хмельной и рогатый, припадал на колени и норовил улечься лицом в кучу отравленной, опавшей листвы. Под ногами аппетитно чавкало. Сквозь прорехи в облаках тянул ко мне ручки лунный эмбрион и звал папой.

«Она жива, жива, жива!» - ликовала старушка и плотнее прижимала к груди теплое, пахнущее рыбой и смолой тельце, еще недавно столь слабое, печальное и немое. Умница-кошка терлась щекой о хозяйку, и ссадины, порезы, ушибы и шишки высыхали, затягивались, пропадали. Днем раньше котенок был сшит из трех клубков полосатой шерсти. Что ждало его завтра?

У меня нету рук, у тебя нету рта. Проживем мы с тобою вдвоем. Ты тонка и хрупка, без песка на руках. Я пою тихо огненным ртом».

Подобное гипнотическое ощущение я хочу будить своими текстами: https://vimeo.com/234585869

Играю сейчас на старейшем конкурсе фантастических рассказов «Рваная Грелка», вспомнил рассказ, который написал туда три года назад:
http://telegra.ph/Karatel-12-17

Написал большую главу в «Мужественность», она тяжелая и местами неуместно пафосная. Это следы моих столкновений со смертью. Совсем не развлекательная глава, не искушайте себя, если ищете фана и веселья, выше полно более светлых историй:
http://graph.org/Muzhestvennost-Smert-12-18

Не твой Тейнд

Мрачная мощь
Затворы передернуты
Запоры выбиты
Раздоры пролиты
Всю осень
Вокруг меня он
Принес листьев чеканный перезвон
Темные воды души восстают
Люди кричат
Люди поют
Хлещут страниц из них водопады
Летописи рукописного ада
Лица сорваны
Ворота сломлены
Из песка глазницы сонные
Отступать некуда – улицы затоплены
Сердца ржавые от боли дрогнули
Мысли растоптаны
Мысли повержены
До горизонта тела твои нежные
Крики – шипами
Солнце – отрава
Знамя поломано – знает, как надо!
День предпоследний
Один до войны
Жизнь вместо смерть
Под откосом любви.

«Пока горит свет»:

«… спросил меня: «Для чего пишешь?! Славы ищешь? Или ведьм сжигаешь словом?!» - ответил: «Ведьм».


«Бивни! Бивни! Где же вы, мои бивни?!» - стенал голос во мраке, и хотелось немедля заткнуть себе уши, запечатать лживым воском, залить жидким стеклом и пластмассой, упаковать в бетон и украсить сверху выпуклыми рядами черных жемчужин.

В темноте плавали сиреневые слоны, горные кряжи цвета малинового варенья сталкивались скалистыми лбами, вспыхивали и гасли фиолетовые и бордовые кляксы Роршаха, и глаза без устали материли полное отсутствие света, и эту глупую тяжеловесную тьму, в которой резвились призраки ослепшего сознания.

«Бивни!..» - то затихающий вдали, то рвущий в клочья душу из-за угла вопль ударил мне по слуховым отросткам. Я половчей перехватил сползающий мешок с леденцовыми петушками на палочке, бумажными шляпами, колокольцами и фарфоровыми наносниками для заварочных чайников и осторожно коснулся своих вывернутых губ. Ворованные бивни торчали, как положено, хотя по-прежнему слегка кровоточили».

«Призраки осени»:
(Фрагмент)

«- О чем мне петь? – героизм выветрился из Джереми вместе с парой пинт крови.
- Зови.
- Кого звать? - не понял повелитель баров. Мучители молчали. – Кого звать? – зарыдал великий контратенор. – Как его имя?!!

Истерика прорвала плотину.
Гордон Бёрн вытирал нож платком мэра. Тот сидел на причальной тумбе, беспомощно свесив руки. Содержательница дурдома откровенно наслаждалась происходящим. Леди Зеленое Солнце что-то нашептывала Душекраду, который качался с носка на пятку, полуприкрыв глаза. Фан-Дер-Глотт стоял лицом к заливу. Плащ на спине был порван. Пуля прошла навылет.
- Пой! – зарычал он через плечо. Шум волн вплелся в его голос. Джереми услышал, как волнуются подводные барабаны, как низко гудит труба Судного дня, как сталкиваются мировые льды.

Горло его исторгло прозрачную трель. Тангейзер увидел песню и начал нанизывать остальные звуки на нее, как на нить. Ожерелье морского плача поднималось все выше и выше над землей. Море пенилось у ног Фан-Дер-Глотта, протягивало жадные волны, пыталось дотянуться, поглотить, отнять, но безумец крепко стоял против пучины, и песня лилась в подставленные ладони неба и размазывалась по его щекам.

Луна набрякла желтушным бубоном.
Она выглядела ужасно. Небо стыдилось ее и пыталось выдавить, опрокинуть в бездну вод, чтобы впредь не носить в себе этой дьявольской опухоли.

Джереми раздирал легкие неистощимым плачем. Его лицо облепили светящиеся насекомые, вторящие свои крылышками его руладами. Нить песни ушла высоко за облака. Луна захватила собой половину неба. Она выпучивала кратеры, силясь разглядеть крошечного певца. Море вышло из берегов, и двинуло свое белопенное воинство на порт. Фан-Дер-Глотт упрямо наклонился вперед, но не подумал уступить стихии».

«Пока горит свет»:

«Шарманщик был ряб, белес, выпукло прочен и молчалив. Его карманы привычно выпирали комьями скверного жевательного табака, а шарманка, уже много лет утратившая свой волшебный голос, таскалась за спиной опостылевшей, но привычной супругой.

Шарманщик торговал леденцовыми петушками на палочке, бумажными шляпами, колокольцами, фарфоровыми наносниками для заварочных чайников и одной облезлой обезьянкой. В брюхе у обезьянки виднелась дыра, из которой торчала наружу крохотная беспалая лапка.

Случайных детишек настораживала именно эта жутковатая ненужная конечность, поэтому который год обезьянка странствовала вместе с шарманщиком повсюду. Бывало мелюзга даже брала ее в руки, вертела и тискала, но мерзкая ручонка, намертво вшитая внутрь игрушки отпугивала почище касторки. Сквозь трещину - если раздвинуть ткань пальцами и пытаться увидеть что-нибудь в эту щелку - в вытертом плюше виднелась какая-то шишка. Обезьянка прятала это в кулаке, так крепко сжимая пальцы, что те смялись в один плотный матерчатый ком.

Шарманщику не везло. Плоть от плоти своего выдуманного мира. Шитый, перешитый нитками серой обыденной сказки. Он мало пил и жалко напивался. Однажды ночью, в компании таких же эпических бродяг и оборванцев, как и сам, шарманщик выронил на пол кошель своей памяти и придавил лбом стол. Немудрено, что на утро от всех его вещей осталась только горемычная шарманка да ублюдочное чучелко страшного зверя.

Низкое солнышко макало перо в теплые чернила заката и капало кляксы шарманщику за шиворот. Обочина столичного тракта смеялась беззубой колеей. Где-то вдалеке пили холодный хмельной мед и тискали румяных молодок, а у шарманщика не было даже слез, чтобы залить ими оглохшее, безногое горе. От такой тоски и бессилия схватил он в руки проклятую игрушку и вмиг разодрал ее на мелкие клочки. Из оторванной обезьяньей ручонки под ноги ему выпал круглый камешек и покатился, сверкая яркими расписными боками. Шарманщик наклонился и подобрал с земли эту странную прелесть, так похожую на большой, причудливо вызревший лесной орех.

Вдоль желтых песчаных берегов катились вдаль кривые лазурные волны. По ним, разрубая носами тугую ткань моря, вслед неслыханным сокровищам и славе скользили белопарусные корабли. На коричневых и серых материках высились стальные горы, в темных норах пещер сверкали угольками глаз алчные цверги, в кратерах городов набухали цветом ереси и науки, повешенные качали главами на дубах, а монастыри расползались по пустыням, как бубоны черной болезни. И все это жило, копошилось, пухло, росло, кричало и двигалось.

Завороженный, много часов подряд провел шарманщик возле маленького окошка в иной мир, пока голод не оторвал его от этого созерцательства. Он положил дивный шарик на плоский булыжник и со всего маху накрыл его сверху другим, острым камнем. Скорлупа треснула. Нехотя, исподволь орех освободил свою сердцевину. Шарманщик поднял открывшееся ядро и немедля отправил его в рот. Недозрелая, вяжущая горечь коснулась его языка и нёба.

Нужно было искать ночлег, пока сумерки не застали горемыку в дороге. Голод, жалобно скуля, спрятался в конуру. Чернеющие, мертвые скорлупки остались за спиной шарманщика, и он шел, еще не догадываясь, что старая шарманка только что обрела свой новый голос и уже совсем скоро опробует его на толпе».

«Судьба мальчишки»:
(Фрагмент)

«Болтали, что школа построена века три назад, старый кирпич знал все времена и правительства, даже негров в подвале вешали и кожу обдирали живьем. Мы занимались нынче в здании церкви, но только потому, что там лавки сохранились, а здесь все пустили на растопку холодной зимой. С мальчишками лазать мне доводилось всюду, и эту развалину знал я, как облупленную. Обошел дом со стороны оврага, здесь горела диким пожаром жгучая крапива выше моей головы, никто в такую геенну нипочем не сунулся бы, спрятал лицо в ворот свитера, руки – в хоботах рукавов и нырнул в самую гущу. Как пробился к стене, сел на корточки и так, на ощупь, двинул влево, проверяя кладку. Крапива терзала люто.

Наконец, пальцы нашли щель. В прошлом году мы играли в байкеров-свиней. Хрюшки убегали и прятались, байкеры их ловили и тащили привязанных на жерди в логово, там делали вид, что жарят и жрут. Самым шиком нам казалось сидеть, как крутые волки пустыни, ковыряться в зубах воображаемыми ножами и обсуждать степень прожарки свиньи, кто ее приметил, а кто завалил с первого выстрела со ста ярдов, и как она мчала на нас почтовым экспрессом, а я свалил ее одним метким промеж ушей.

Пойманные хрюшки в это время лежали, перемотанные скотчем, не в силах даже почесаться, пыхтели, но молчали и терпели, предвкушая реванш. Игра шла полчаса, потом менялись местами. По правилам, свиньи обязаны были хрюкать, чтоб у байкеров оставался шанс их найти. В этой самой дырке я просидел больше часа, визжал и хрюкал во всю глотку, а эти дуралеи так и не смогли меня отыскать. Потом, правда, мне задали взбучки да так, что сидеть не мог и харкал кровью. Тогда и крапива была выше, и я прикрылся куском шифера. После еще несколько раз я сюда приходил, прятал кое-что и разведал, что дыра – не просто выбоина в стене, а узкий извилистый лаз, если ползти по нему долго, то попадаешь в коридор, а там клетки и спящий в углу на табуретке толстый мужик. Щель рассекала стену прямо над ним, поэтому прежде я далеко нос не высовывал и в коридор спрыгивать боялся.

Теперь же все выглядело иначе. Поглубже под учебники я затолкал половинку кирпича, проверил крышку, чтоб не открылась, когда не нужно, сунул в дыру вперед себя ранец и пополз, толкая его перед собой. Сердце колотилось, как пойманная мышь, я взмок и чувствовал, как дрожат жилки на ногах, до того было страшно, что поймают и выпустят кишки наружу, поползу прочь, а они за мной, раскатываются, как серпантин. Особо боялся я за маму и сестренку, но дурные мысли гнал, да и как смог бы я им помочь, распределители сидели в казармах, а туда мальчишек на пушечный выстрел не подпускали, не знал я там тайных ходов.

В клетках стонали люди».

«Судьбу мальчишки» я тяну уже третий год, много воды утекло, разными сценами я разукрасил эту простую поначалу историю. Есть в ней что-то от моего любимого клипа про мальчишку. Вот только мой - не проигрывает.
https://m.youtube.com/watch?v=dd5vprEQ988