Одно из самых невероятных мест, где я побывал прошлым летом - спонсор десятка моих публикаций - форт Пренестино, Рим. Настоящий форт, со рвом и подземной кольцевой галереей, захваченный радикальными художниками. Территория, свободная от политики и любых догм, кроме свободы личности и ее самовыражения.

Перед простым с виду «Проектом Флорида» (у фильма невероятный какой-то, пробивший меня до преисподней, финал) показали трейлер какого-то чуда или безобразия (жду коктейля из того и другого), смотрите, цените, идите:
https://youtu.be/WvsDMIoIWHA

Знаю, все читают канал за разным: кто-то ждет историй про игры (будут, но позже), большинство ждет «Мужественности» (я умею смотреть статистику просмотров), совсем единицы любят мою сюрную гребанину (но ее люблю я).
Сегодня немного «Мужественности», надо уже собраться с силами и добить ее:
http://telegra.ph/Muzhestvennost-1998-2001-03-11

Осенью 2017 я сделал живую игру про подростков, которые возвращаются с войны, "Парни со двора", она заканчивалась клипом:
https://youtu.be/54fea7wuV6s
Сегодня наткнулся на еще один, надо сделать игру про беженцев:
https://youtu.be/50oHjGnnS_0

Чернокожих здесь сроду не видали.
Путник был вызывающе черен. Так блестит ночь массовых
ритуальных убийств. Так показывает себя тьма внутри захлопнувшегося гроба. Так темен крик бесовского младенца – он знает, что несет миру гибель, и рад этому.

Гибкий, как плеть, и ломкий, будто рожденный самкой богомола, чернокожий нес заплечные мешки. Судя по тощему виду, они таили лишь ветхую одежонку. Мало кого заботило, что мешки едва заметно шевелились унылыми близнецами, зачем ему пара, все пожитки бродяги явно уместились бы и в одном.

Негр шумно дышал.
В стыдливые просветы легкой одежды – весна рубила зиму бичом теплых ветров – проглядывали выпуклые узоры, их облепляла лоснящаяся чернильная кожа.

День звучал скукой.
Городок – таких уже нет, вымерли, отвалились, засохли, переболели чумой и оспой, вознеслись раньше времени, угасли, - ждал ночи, как избавления от гнетущего безделья.

Чернокожий заменил собой ночь.
Он обломился посреди улицы, обрушился, обвис, пронзенный невидимым колом снизу.
Окоченел.
Застыл.
Врос.

Руки его, резные ониксовые ветви, стряхнули с плеч мешки. Острыми ладонями зачерпнул негр горсти живой, копошащейся слизи и принялся нянчить плачущий ком в руках. Глаза его остановились и высохли, губы – нитки и веретено – покрылись письменами трещин, слюна заклокотала в кратере распахнутого рта.

Чернокожий вылепил первого гомункула и ляпнул вниз.
На волю.
Вслед за первым отправился второй.
Четвертый.
Пятый.

Старуха, что немо взирала за творимым богохульством, опомнилась. Руки ее, непослушные корни вцепились в воротник платья, неожиданно ставшего очень злым, сердце подпрыгнуло и лягнуло в голову, перед глазами разлился соленый звон, и все в мире запело, закричало, показывая пальцем на негра, убивающего суть.

Старуха приподнялась, взвыла и на этот слабый, но удивительно настойчивый крик сбежались мужчины.
Одни мужчины.
Только мужчины.
Молодые.
Кипящие смертью.
С ножами.
Вилами.
Брусьями мускулистого дерева.
Прутьями калечащего металла.

Вязкие уродцы бросились под защиту черных колен, но негр лишь продолжал лепить очередную насмешку над Создателем.
Слова бежали прочь.
Мужчины разучились говорить.
Взамен они стали больше ростом и крепче руками.

Шестой гомункул плевком шмякнул наземь.
И одновременно, быть может, слегка опережая его падение, в плечо негра полетел камень.
С маху ударился о живую плоть, сдирая папиросную бумагу кожи.

Плотина развела руками.
Негра рвали на куски.
Молча.
По очереди.

Но он продолжал стоять.
Кожа облезала, открывая резные картины свежего металла. Чернильная кожа бродяги скрывала узоры прозрачнейшего золота. Работая, как в забое, методично и глухо, мужчины отбивали штукатурку старого мира, обнажая имя новой реальности.

Негр был уже не нужен.
Его гомункулы растоптаны, но живы.
На камнях древних городов восстали ажурные золотые башни, скребущие макушкой небеса, и никто еще не знал, что точки вбиты в плоть, выжжены в ней, и можно кричать, закрывать жизни, но кто-то решил, что способен вернуть прошлое, и сделал это.

Что же гомункулы?
Мы жены проклятых мужей.
Мы не дождались их после расправы над чернокожим, не доискались.
Нам никогда не стать матерями.
Мы ползали в пыли у растоптанных мужских тел, и глаза наши стали слюдой.
Мы подбирали растерзанные живые комочки и баюкали их. Мы любили их, и скользкие пасынки стали для нас единственной отрадой.

И к вопросу о специфическом чёрном саунде:
https://youtu.be/b9_dD2wvhDI

Горловая

У диктатора лакированное лицо цвета школьного портфеля Цоя. Тот стоит ни жив, ни мертв. На него нацелены сотни стволов, но ни один не шелохнется.

Ким Чен Хо щелкает нижней губой.
- Ты певееееец? – презрительно тянет диктатор. Ему семь, он сидит на живом троне из трех десятков высших чинов министерства обороны.
- Я – бард.
- Суепард, - услужливо подсказывает миловидная негритянка, не отрываясь от шевелюры тирана. Горшок черных волос должен быть идеален, волос к волоску.
- Пой, суепард, - разрешает Ким Чен Хо.
- Добрая утра паследны герооооо, добрая утра тибээээт и такым катыыыыыы!
- Огонь! – машет мерзкий мальчишка и хихикает. Он обожает расстрелы.

Пули срываются горячей волной, идут ровно, держат строй, дрожат от возбуждения. Цой выставляет подбородок вперед, выстрелами его относит на три шага назад, к стене, дырявый, он опирается о нее лопатками, чувствует выбоины прежних тысяч раз, но держится. Трон сдержанно аплодирует.

- Перезаряжай! – командует негритянка, подбирая прядь из челки и ровняет ее маникюрными ножницами.
- Нууууууооооо естли ес кармани пащка сыгарееееееее, - не сдается бард. На нем майка с олимпийским медведем. Русские не сдаются.
- Огонь! – подпрыгивает диктатор. Третье поколение вождей пытается убить Цоя. Он один отвлекает на себя Северную Корею.