Милая Сарта
Мы бежим, летим, стремимся на юг
Верстовые столбы пролетают мимо, обжигая глаз смазанными полосами
Если измерять наше бегство бесконечным мельтешением светила, то минула неделя и три дня, как мадьяры вытащили меня из курятника и заставили тащить санитарную телегу
Союзники сменили голубые мундиры на черные лоснящиеся плащи и шлемы с глухой латунной мембраной на пасти
Так они думают уберечься от смысла
Ни одна сторона не убережется от него, мне ли не знать, я добивал павших, исполняя роль Божьего мизерикорда
Мы шли, что было сил, изнемогали, но тащили на себе две санитарные телеги, в клетях которых люди лежали, как свернутые ковры
Сквозь рубище бинтов торчали пряди волос, безвольные желтые пальцы, да блистал кое-где глаз в прореху материала
Я совсем выбился из сил, грязь под ногами кишела пальцами и кистеперыми рыбами
Я многажды вознес хвалу за сапоги на шнуровке, что перешли мне в наследство от Дитриха
Помнишь, ему вырвало душу, Смерть шла за нами по пятам, мы заштопали Дитриха, как сумели, но он истекал на землю густым молочным светом
По нему-то она нас и настигла
На ночь мы укрылись в тоннеле, где местные коптили рыбу и блудили наощупь, мы лежали плотным строем, пулей, сердечником в которой был Дитрих
Смерть глубоко нагнулась, зашелестели ее одежды, бряцая костями, она вползла под крышу и безошибочно двинулась к нам
Ее когти горели
Они раздвигали воздух, чертя во мраке буквы на арамейском - так после клялся Джаспер
Я помню, как рука Смерти пронзила мою грудь, прошла навылет, не причинив никакого вреда
Но Дитрих закричал
Мы пытались схватить его
Тело Дитриха поднялось в воздух, раздвигая нас, как ворота
Смерть утекла беззвучно, лишь белесые, выстывающие капли были ей следами
Мадьяры спешили со своими телегами, желая загрузить раненных на поезд
Мы встали у насыпи, слушая перекликающиеся гудки
Чугунный Голем пришел около часа пополудни
Мы прятались в тени под телегами, спасаясь от немилосердного зноя
Меня, чтобы не сбег, приковали к тележному колесу
Раненые перекликались, как сверчки
Голем подкрался незаметно
Я услышал звон цепей, это отворяли вагоны
Меня дернули за ногу
Я вылез из-под телеги
Колесо сбросили с оси, оно тащилось за мной, как якорь
Передо мной стоял германгер, высоченная двуликая башня
Часы в его груди отбивали каждые семнадцать секунд
Германгер велел грузить раненых, иначе вспорет мне живот, начинит словенскими депешами и бросит подыхать здесь, в высохшей грязи, с криком неотправленных депеш внутри
Я подчинился
Вместе с двумя англичарами - опознал их по наколкам на шее и стоящей дыбом тоске, никто так не унывает, как британиан, - стали таскать раненых и укладывать их сразу в подставленные пушечные стволы
Пушки скалили лафеты, украшенные звериными мордами, в ледяном сумраке грузовых вагонов
Раненые шептали, пытались схватить нас сквозь слои парусины и войлока
Германгер строго следил, чтобы мы не дали слабины
Его винтовка провожала нас настойчивым, будто указательный палец, стволом
Со стороны поселка, куда мы прибыли вместе с мадьярами, раздались крики
Пыль взвилась столбом
С дикой скоростью к нам приближался мехатрон
Германгер дернулся, рука привычно взяла на караул
Англичары послушно тащили предпоследнего раненого
Представь себе, нежная Сарта, цепь, которой меня соединили с колесом, словно почуяв слабину, внезапно слетела
Англичары забили несчастного в ствол и отправились за последним
Чугунный Голем дал нетерпеливый гудок
Германгер стоял навытяжку, лапы мехатрона казнили пыль, с каждой секундой он становился все ближе
Отринув сомнения, я сбросил цепь и головой вперед нырнул в последнюю пушку
Дверь вагона за мной захлопнулась со звуком упавшей гильотины
Голем завопил, ошпарив небеса, колеса закусили рельсы, вагоны клацнули, как стальные зубы кайзера
Я отправился в сердце тьмы

Заключенный N оборачивается на заключенного Q. Тот погрузился в медитацию и не покидает позы лотоса последние трое суток. Заключенный N машет рукой у носа сокамерника, щелкает пальцами возле уха. Q хранит неподвижность. Заключенный N крутит головой и вздыхает. Уговор звучал четко: «Q - всё». Заключенный N склоняется над унитазом, вода пахнет хлоркой. У заключенного N ухоженные руки аристократа. Ему удалось спрятать два рулона туалетной бумаги, ими он высушивает сливной отверстие и по локоть засовывает туда руку. Унитаз гудит. Заключенный Q не шевелится, кажется, даже не дышит. Фаянсовые стенки покрыты густой слизью, заключенный N старается не думать, сколько заключенных справляли здесь свои потребности. По крайней мере, они с Q делали это не раз. Заключенный N нащупывает пакет. В конверте черного полиэтилена, укутанная в несколько непромокаемых слоев, армированная скотчем, лежит «Беретта-92FS». Она разобрана. Заключенный N недоуменно вертит в руках отдельные детали, ищет инструкцию, неуклюже пытается снарядить магазин. Патрон падает на пол и закатывается под кровать заключенного Q. Не выходя из транса, тот поднимает патрон силой мысли и разносит им череп сокамерника. Из рук N выпадает «Беретта». Сама собой она собирается в воздухе, как детская головоломка, и ложится в руку заключенного Q. «Now I’ve got a gun». Заключенный Q открывает глаза. Он слеп.

Уверен, не все (как и я до сего дня) видели эту восхитительную дичь:
https://youtu.be/PG_hehL1HTw
Это компьютерная игра «Человеколось», она вышла. Она существует!
Купил для iPad

Мальчишка имел тощие узловатые ноги и был мышь.
Даже тень ходила с ним ровно в шаг, такой он был банальный.

Мальчишка жил в рабочем квартале пыльного летнего города. Рядом дымил кирпичный завод и кучерявились коллективные сады. В одном из них стоял их с бабушкой зеленый домик.

Мальчишка просыпался и ел бутерброд. Вместо чая он пил воду из-под крана, вставал на цыпочки и запрокидывал голову. Вода текла теплая и пахла комарами.

Мир вокруг рос ноздреватый и бледный, как полотенце. Под окнами гудел троллейбусный парк.

Мальчишка залезал с ногами на подоконник, но во дворе было пусто. Тогда мальчишка представлял себя космонавтом, который высадился на Луне и ждет, пока освободится скафандр, чтобы бежать в припрыжку по плоскому, как серебристый блин, лунному двору и оставлять следы на пыльных дорожках далеких планет.

В коридоре брякал почтовый ящик. Это беззубая старуха из соседней квартиры приходила мяукать у мальчишки под дверью. Выманивала. Бабку мальчишка опасался и гнал прочь утренним гимном, который врубал на всю катушку и храбро каркал вслед.

После обеда приходила с работы бабушка, забирала мальчишку с собой, и он скучал до вечера, глядя на теплицы, высокие кусты малины и бочки, вкопанные по обод в землю.

Не спасали ни ветхие журналы с горбоносыми мертвыми буквами, ни дафнии, величаво плававшие в трехлитровой банке, ни кислый крыжовник, его мальчишка ел горстями, ни даже маленькие грабельки, которые при должной сноровке превращались из сельского инструмента в эпическое орудие мести.

Часы доскребали до вечера.
Калитка стукала в спину. Бабушка кричала вслед положенные слова, и те лопались, как мыльные пузыри. Мальчишка бежал наперегонки со временем, чтобы успеть увидеть девочку.

Горбатая арка, что проедала дом мальчишки ровно посередине, пахла мокрым цементом и мочой. На стене кто-то написал имя мальчишки и поставил жирный крест. Дескать, флюка, чертобес, вычерканец.

На себя мальчишка крест не примерял. Мало ли, чего пишут.
Но рядом с именем в стене была удобная выбоина. Если встать ногами на парапет и уцепиться рукой за эту дыру, можно было заглянуть в окно на первом этаже и в щель между шторами увидеть кусок комнаты, занавешенное зеркало и – при особой удаче! – ее.

Девочка очень мало двигалась. В этом была несомненная мальчишечья удача. Когда ему удавалось застать ее врасплох, она стояла спиной к окну и с ее поднятой руки, с кисточки на пол капала краска.

Жизнь мальчишки была вроде кефира. И носки он носил серые с ромбами, как у комбрига в петлицах. Книги, что подсовывала ему бабушка, были все больше о крестьянской кислой доле да о революции, ну, может быть, еще про цирк. Несомненно, после школы мальчишку ждали курсы водителей троллейбусов, честная девушка, дети, как по ГОСТу, и закат с запахом махорки и вкусом больницы.

Девочка стала для него картинкой на обертке от иностранного шоколада. Волшебной страной. Обещанием чуда. Новым годом.

Она была тощенькая и носила фиолетовое платье. Волосы девочки были заплетены в косы, но те были так ловко уложены, что казалось, будто по детской голове спускаются десятки лестниц, спешат в разные стороны, торопят русые ступени.

Однажды вечером девочки не стало.
Наверное, она по-прежнему стояла там, в комнате, все так же подняв неподвижную руку, но окно оказалось заложено свежей кирпичной кладкой. Прямоугольная сургучная печать отделила мальчишку от мира снов.

Думанчук отведывает

Думанчук медлит.
Из-за двери свистит, призывая, самовар.
Его зов угрожает, самовар кипит праведной яростью, лицо его накалено, брови сдвинуты, труба исходит паром. В столовой душно, Думанчук не велит открывать окна, парная ему мила и приятна.
Коли б не первые секунды...

Думанчук собирается с силами.
Тех у него полное брюхо да подпояска с ключами для храбрости, да ножны с зельем, да кисет с отчаянием, да заморские хрустальные угощения из мухомора.
Самовар стонет от боли, молит избавить его от крученого, выжигающего жилы кипятка, дает в воздух предупредительные залпы.

Думанчук берется за ручку на двери.
Та холодна, как рукопожатие нагана.
Думанчук набирает холодного, колодезного с запасом воздуха, трещит китель, распираемый шпангоутом Думанчука, бледен Думанчук, решителен, как шило, помнит Думанчук, как без сомнения стрелял в затылки, сапогом в ямы опрокидывал, как без колебания из окопа на танка шел, как без стеснения женщин из строя выбирал, как без жалости товарища на поле оставлял.

Думанчук входит.
Изнемогая, приветствует его самовар, слезятся его глаза, празднует медь отполированного пуза. Лицо самовара полно облегчения. Не подвел Думанчук не бросил. Но тени, что живут в парном облаке, набрасываются на Думанчука, пикируют, хищные соколы, пируют над его головой и у щек, лезут на глаза, мокрыми мертвыми пальцами ощупывают.

Думанчук садится.
Стол его убран белой скатертью в пулевых ожогах да кровавых разводах. Отстирана скатерть, открахмалена до хруста. Ан не смыть тень поражений и побед.

Думанчук закусывает.
Допрежь первой ломает зубами огурца, инспектирует на соль и крепость. Заборист огурец. Теперь квасу, горбуху соломенную, цвета пса, масла озолоченного, соли крупно, чтоб хрустела на зубах, как брусчатка. Ладные у Думанчука зубы, лом перекусят да добавки припросят. Занять руки и рот, лишь бы не смотреть, отвлечься. Но пар едок, внимателен, целит, почище снайпера. Идут плотным строем, атакуя, враги. Каски со стрелкой, штыки, пушечные разрывы, газ, траншеи, письма размокшей кипой, поезда, тиф, перебегает поле боя крупная вошь, на ней верхом Врангель, целит Думанчуку в левый глаз оттопыренной, как большой палец, саблей.

Думанчук выбирает.
В стакан ли с латунным подстаканником или в фарфоровую экспроприированную чашку? Самовар шепелявит, изжег его кипяток, сварил вкрутую. На все самовар согласен. Журчит кипяток, живьем варит чаинки, всплывают дрова, наполняя столовую запахом весеннего леса.

Думанчук отхлёбывает.
Кричат зубы, кричат люди, сбивая каски друг с друга, поспешная штыковая сшибка, месиво, расстрельный грай, низко идут над полем этажерки, глубоко уходят в грязь бомбы, копошатся в грязи, как неповоротливые бронесносные животные, танки, пахнет гнилью неделями мокрая шинель.
Чай горчит.

Думанчук топит.
Ложку деревянного меда, щепоть пороха, мятный леденец, шарик олова, каплю алых чернил с пера. Бурлит чай, бунтует, пробует стенки на прочность. Крепок стакан, надежно обнимает его подстаканник.

Когда не руководишь рукой, но отдаёшься на ее волю:
https://youtu.be/uPn-ohoB9Ns

Думанчук прижигает.
Кислоту во рту, раны в душе, пожар в живот, холод в уме, тоску в кобуре, мысли, что разбегаются, как люди, что сбили внешний засов и по снегу, по колено в снегу, заключенные, пленные, в чужой стране, без рубахи и языка, наобум, вброд, обледенелые, упрямые, пылающие чахоткой сквозь ребра, с дикими яростными рыжими волосами, как стяги, как клятва, бегут навылет чужую страну, к матери, на Родину, лечь посреди поля мертвой пшеницы и выдохнуть свободу в небу, упрямые воробьи.

Думанчук выпивает.
Второй стакан чаю и третий. Берет сахарный кремль вприкуску, утирает пот тыльной ударной стороной ладони. Расстегивает ремень, выпуская наружу шрамы. Расползаются они, как змеи. Думанчук ломает хлеб, душит его двойным нельсоном, кабачковая икра в ржаной гильзе, угорь копченого сала в белотелой булке. Хорош хлеб, как девица, бедрами обилен.

Думанчук хлюпает.
Щепоть квашеной капусты из резной чаши, брусника стреляет на зубах, бах-бах, летят брызги на иконы, не утирает следов с них Думанчук, пусть мироточат. Блины тонкого плетения, смотрит сквозь них Думанчук, туманит взор, подтирает блинами блюдо, ищет горку сметаны, озеро варенья, что тут, буженина, лежит шматом, стесняясь. Горчицу сюда! И еще квасу да позабористей.

Думанчук уходит.
Горечь поражения идет за ним след в след.
За спиной не стол - поле боя.
Брошены позиции, дезертировали солдаты.
Разлит чай, в смятении раскинули руки мертвые чаинки. Размочен хлеб, опрокинута солонка, квашенная капуста смешана с медом. Самовар повесил краник.

Посреди поля лежит Думанчук, уставивши в небо твердую синь остановившихся глаз. Нет его души, отлетела.
Он - кровяная колбаса, провернутое сало трудового народа.

Скоро это зазвучит из каждого пылесоса.
Все же гениальны навзничь:
https://youtu.be/yF2y5y7BxgM

Охотница на зомби ненавидит вставать раньше обеда. Ночью она сносила головы, седлала драконов и строила из кубиков домик в Аду.

Утром принцессу ждёт медосмотр в башне магов и прилипчивый отец, который должен ее туда доставить.
- Ваше высочество, в чем пойдёте?
- Нееееет.
- Платье?
- Там холодно.
- Там жара. Платье!
- Выбери мне.
- Это с бабочками?
- Нет.
- Джинсовое?
- Нееееет.
- Какое?
- С бааааабочками!
- Зачем вы надеваете кроссовки?
- Хочу кроссовки.
- Жарко же.

Охотница отметает все возражения взмахом руки. Она недовольна. Ни зомби, ни драконов, ни Майнкрафта - за ночь сел и телефон, и айпад.

Из цикла «18 историй про отношения со странным концом»:

Подводная жизнь
У него в жизни было несколько женщин: кошечка, пылесос, энергетический вампир, но повторялась только одна - женщина с аквариумом на голове.
Он уезжал, она пропадала, он возвращался, она всплывала из небытия.
Они надолго расходились, но всегда оказывались в одной постели.
Однажды он не выдержал и спросил:
- Что ты во мне нашла? И почему у тебя аквариум на голове?
- Ах, - рассмеялась она, - глупый, это ведь у тебя на голове аквариум.
- Что? - он пощупал и верно, голову его скрывал ящик с прозрачными стенками.
- У меня вместо головы - рыба, - доверилась ему женщина и положила голову на плечо, - только в твоем аквариуме она дышит.
- А когда мы не вместе?
- Тогда моя голова спит.

Понятия не имел, но на эту тему есть красивый клип:
https://youtu.be/8AZxUtZ2ZgI

Из цикла «18 историй про отношения со странным концом»:

Гранат чувств
В туалете они занялись кой-чем, что в их паре походило на страсть.
На пике, сжимая его ягодицу в одной руке, когтями другой она рассекла мужчине грудь.
Там бился алый плод, гнал гекалитры в бой. Она вырвала гранат и сквозь кожуру, урча, впилась в него зубами.
- Силу, - хрипло, декламируя, прорычала женщина, не останавливая хода бёдер, - каждый должен хранить в себе.
Мужчина нежно погладил ее по щеке, и с ним случилось это. Женщину подбросило, она прижалась к нему, сливаясь до полного бесстыдства. Губы, точно без ее воли, закончили:
- А вот удовольствие можно искать снаружи.
Они вернулись в зал. Мужчина доел ростбиф, промокнул губы салфеткой с вензелем заведения и, таясь, воровато, заткнул ею дыру в груди.

Он вернулся домой, обнял спящую жену, и все у них, наконец, стало, как надо.
С той женщиной они виделись только раз: он ехал в трамвае, она шла по улице.