В аэропорте Иркутска я заказал солянку.
- Майонез будете?
- А сметану можно?
- Сметана платно, - женщина окинула меня взглядом, как лассо, - 50 рублей.
- 50?! - восхитился я, заржал водяным конем-эквиски и немедля заказал царскую эту сметану.
Ее высочество принесли скромно, в типовой ёмкости, она смотрела на меня безлико, млечно.
- Ты как?
Она лишь вздохнула, пошла кругами.
- Русская хоть?
- Думаешь? - будь у неё бровь, нахмурила бы, воздела остро.
- Ты - ляпка поколения, молочная изгнанница...
- Буууууээээ, - оборвала мой пафос сметана. - Я - кирзач, махорка, соль. А ты - лысый пижон.
- Пиган, - поправил я, - Значит ни слова про генеалогию, советские вечера под сигаретными тучами, кухонные путчи и расстрелы? Про Брежневскую сытую быть?
- Ты дебил? Меня нагустили пару дней назад.
- Ну и сдохни, - солянка пошла нежно, за окном темнел город, который мне опять не суждено было увидеть.
- До дна не выскребай, - попросила пиалочка, - дай корочке подсохнуть.
Я оглянулся на женщину, ее приковал Малахов по ту сторону черного зеркала.
Я снял сметану со стола и ногой задвинул под диван.

Иногда мне кажется, что мир воспринимает наши ролевые игры примерно так:
https://youtu.be/CyWUd5Whh9w

Так ли уж вы не правы?
Я даже узнаю отдельных людей.

Подведение итогов очередных Вареников я проспал - джетлаг и +5 часов к Екатеринбургу.

Вниз по радуге

Когда самолет идет на посадку, гремлины в механизмах зевают и принимаются вращать ручки, сирены поют в турбинах, тролли намазывают выдвижные стойки янтарным солидолом, духи колес трутся спинами о мощные шасси, а баньши тихонько сопит в оранжевом ящике, который черный, мертвенно черный, никому нет дела до одинокого бразильского болельщика Педро, он спит, как баньши, он чешет нос, не открывая глаз, он чует, что борт заходит на Москву, он старается не шевелиться сильнее, чем требуется, чтобы вздохнуть или поправить волосы, челка спадает ему на нос, щекочет, тетушка Амальтида ненавидит длинные волосы у мужчин, хорошо, что она на тридцатом ряду, счастье, что кузен Густав, кто дал бразильскому мальчишке такое имя, сидит вторым, пошевелился Педро, Густав погасил волну, когда вторым сидела Мария, она вскрикивала от каждого чиха, крик ее волной, кругами от брошеного камня, шел внутрь, и все человеческое желе, весь муравейник приходил в себя, на пару ударов сердца, не больше, но они начинали сучить руками, кричать, подрываться, они чуяли себя в ловушке, а Педро ни в чем не виноват, не ему пришло в голову лететь в Москву на чемпионат, чертов футбол, он и ходил-то на него всего раз восемь, тетушка Хуанита, царствие ей небесное, ее тело взяли тоже, и впервые Педро радуется тому, что тетушка умерла, носить в себе ее бездыханное тело, куда проще, чем господина Эспасито или троицу этих моряков, не запомнил их имен, но ряды от седьмого по одиннадцатый пропахли их табаком и текилой, и копченым мясом, и газами этой троицы, Педро выдыхает недовольство через нос, бразильский болельщик, принявший тяжелую ношу провезти в себе сто семьдесят знакомых и родственников, плотно упакованных ряд за рядом в его шкуру, а ведь он не трансатлантический лайнер, ему всего двадцать два, черт побери, Педро не выдерживает и глухо стонет, ежится, открывая глаза баньши, зевает, и трепет ее голоса передается всему борту, скрипят, жалуясь турбины, сирены задыхаются от ужаса, кожа их идет угольными пятнами, застревают гремлины промеж шестерен, примерзают тролли к стойкам, но Педро берет себя в руки, баньши засыпает, до прилета в Москву пятнадцать минут. Чемпионат ждет гостей.

Лето 2007. Я - красный латышский стрелок, маузер прилагается. Жека Шилин - красный таджик, скверно говорящий по-русски. Кадр с игры «1918».

Из цикла «18 историй про отношения со странным концом»:

Трофеи
Жила-была девочка, которая собирала марки.
По субботам, на кружке филателистов она меняла страны, машины, космонавтов и животных на свой интерес.
Девочка коллекционировала актеров и политиков, отдавая предпочтение седогривым львам в противовес грифам с хилым подбородком.
Марки со светскими львицами она топила в ламинаторе и отдавала соседке блоками, та оклеивала ими трюмо.

Клиентами девочки были два старика: Бородавка и Клюка. Они подбирали все, что ее не трогало, доставая подлинный rare. Обычные сверстники туда не ходили, предпочитая маркам ютуб. В клубе регулярно паслись другие жертвы филателии: Санкция, Керосин, Сторублевка, Достойно одобрения и Крахмальный, но эти девочкой интересовались мало, предпочитая обмену коньяк.
Бородавка, Клюка и девочка образовывали устойчивый треугольник силы.
Им было дело до марок.

Тем страннее выглядел мальчик, неестественно высокий, руки высовывались из обшлагов едва не по локоть, а голова торчала на шее, как тыква на перископе. Он занял стол, где после обмена садились пить чай.
Во всем, кроме роста, это был паршивый дубль. Гашеный, с рваными зубцами и мутной палитрой.
Перед мальчиком лежал альбом.
Бородавка цыкнул на мальчиком зубом, приглашая к диалогу.
Мальчик смолчал.
Он смотрел только на девочку.
Она не спешила. Тщательно рассмотрела три марки, которые принес Клюка, пошарила рукой среди россыпи хлама остальных попутчиков и только затем кивнула мальчику.
Села напротив.
Он открыл альбом, как меню.
Девочка окаменела.

На каждой странице лежало по две марке. Под каждой значилась дата.
Рождение? Выпуск? Смерть?
Герой начинал мальчишкой, но во взгляде, повадке, коронном повороте головы читалось ясное - он.
Девочка обожглась вздохом.
Все это время она хранила молчание, как лед, в накрепко сжатом рту.
Пальцы ее побелели от желания обладать альбомом.
Что дальше?
Годы неслись сквозь страницы.
Следопыт. Охотник. Мореплаватель. Лорд.
Морщины секли наотмашь.
Шевелюра и бакенбарды кипели белой пеной, но глаза оставались темными.
Девочка перелистнула страницу и зажала руками рот.
Алое пятно.
Распластанный силуэт.
Пробитый, как окно.
Мальчишка протянул девочке руку. Она приняла без колебаний.
Клюка и Бородавка кричали что-то вслед.
Она не обернулась.
Мальчишка шел быстро, выбрасывал вперед сажени своих ходуль, крыл город, как тень от тучи.
Девочка бежала, не в силах расстаться с его рукой, горячей, занозистой.

Наконец, пришли.
Двор-колодец, выбитые ступени под самую крышу, неистребимый запах мокрой побелки, бастион пожелтевших газет.
Мальчишка снял с шеи резинку с ключом.
Дверь отошла без скрипа.
Девочка шагнула первой.
С порога вляпалась в бурый океан.
Старик сидел прямо напротив двери. На коленях его лежал «Манлихер». Девочка опознала его с одного длинного взгляда. Древний, нарезной хищник с ручкой затвора в виде ножа для масла.
Лежащего вниз лицом не удостоила и взгляда.
Оперлась о косяк, руки коснулось холодное цевье. Отдернула. Не мое!
Смотрела, не отрываясь.
Старик был лучше своих изображений.
Царь мира.

- Теперь уходи.
Мальчишка отодвинул ее плечом, прошел прямо, со скрипом отделяя ноги от липкого пола, молча принялся снимать свои фотографии со стен, вынимать из рамок, на которых был один, на других вместе с женщиной, редко - с дедом.
Мальчик кидал фотографии в шульташ - сумку из дубленой свиной кожи, у порога оглянулся, закинул на плечо ружье и вышел вон, бросив на пол ключи и оставив дверь приоткрытой.

- Иди, подготовься, - велел дед. Он указал на дверь в глубине квартиры.
Девочка подчинилась.
Посреди комнаты стоял сундук, оклеенный марками, лампочка над ним раскачивалась, как воздушный гимнаст, готовящийся к прыжку.
Девочка откинула крышку. В сундуке лежал ее альбом с марками, пепельница и набор охотничьих спичек.
Когда дед заглянул на запах дыма, все было кончено.
Клюка еще догорал, от Бородавки остался лишь свернувшийся в колечки пепел.
Девочка подняла лицо, траурные дорожки сбегали по щекам, но рот был кован из стали.

- Твое, - дед кинул ей дряхлый «Зауэр».
Она поймала, перевернула дулом к себе и дунула в синюю бездну ружейной стали.
Ствол запел.
Они вышли на охоту.

Немного нежности в жёсткий день:
https://youtu.be/b3LJlZBWI8w

Времена дикие, полон желчи, злобы и ненависти. Мир полыхает, стоит подкинуть дров:

«- Ай! – завизжал урод, стоило мне выйти из-за кресла. Он отшвырнул умирающий факел, а второй выставил вперед и принялся пятиться, трус чертов. Я едва не заорал на него, не набросился, но ноша не дала. Я сжимал его под рогами. Руки приятно липли к сырому мясу. Я просто шел на подонка, закрываясь черепом, как щитом, а уж голова, уверен, пугала его до усрачки.

Так я давил его, пока он не уперся лопатками в контейнер, заметался, поглядел в сторону щели наружу, но скользнул по стене в сторону, выпуская.

- Унеси, - захныкал он.

Нам с головой больше нечего было тут делать.

Я обернулся, проверяя.

Куртка, в которой лежал череп, казалась несчастной матерью, раскесаренной, брошенной. В гробу я видал жалость к пуховику! Лампа под креслом, точно предчувствуя коду, зачадила, заморгала, прощаясь, и погасла.

- Ты не спеши, слышь, - очухался мой дружок, его еще шатало, факел иссяк, и он отбросил его вместе с болторезом. В темноте меж нами метались фиолетовые и синие пятна. Он чиркнул новым факелом, тот чихнул, выплюнул вялый сноп искр, занялся тускло и неискренне. Урод прошаркал к креслу и рухнул прямо в объятия куртки, принялся гнездиться, завертываться в рванину, устраиваясь поудобнее. Он вымазался в кровище, я выглядел так же, когда тянулся за вареньем на верхней полке и опрокинул на себя всю банку, так же ошалело сидел, обтирал о свитер ладони и нюхал их, мокрые, липкие, а потом лизал.

- Ты, эта, иди, - через силу вытолкнул безумец, - слышь? Ты иди. А я тут… Устал. Щас-щас-щас. Лягу. Спатиньки… А ты иди, слышь?

По его штанам растеклось огромное пятно. Гад улыбался. Прямо над его головой раскачивалась и орала, надрываясь, человеческая куколка.

Ублюдок поднял руку, сдернул ее пониже и кулаком заткнул пасть.

- Иди-иди, - ласково напутствовал он меня.

Я локтями нащупал щель и так полез наружу, спиной вперед. Вслед мне неслось ликующее:

- Спаааааас! Слышь?! За уши из дерьма меня вынууул! Силищи у тебя, уууууууууууууууууууу!»

Безумно моя песня:
https://youtu.be/OMaycNcPsHI

Милая Сарта
Ты должна немедля отправиться в Кенигсберг
Мне обещали, там ты найдешь ответы на иссушающие тебя вопросы
Прискорбно даже думать об этом, но мой рассказ на исходе
Еще вчера я писал тебе предсмертную записку, ожидая расстрела
Но надежда!
Надежда звучала в каждом моем вдохе
Надежда кипела в венах
Нынче я уверен в своем бесславном закате
И хорошо, что это будет залп
В моем случае, холостой
Но лед эфира надёжно убьет меня
Прочь жалость!
Нам обещают поистине неописуемое зрелище
Мы проломим небесную сферу и поразим демона Галифакса
Тороплюсь
Прости
Тороплюсь, забывая о главном:
Ты найдешь эти строки на могильной плите на солдатском кладбище
Лоскуты, бинты, окропленные кровью, я вижу, как они летят, струятся вдаль, чтобы принести тебе весточку
Каждый солдат, что лежит со мною рядом, в соседнем буквально стволе, законопачен и связан, решительно готов разделаться со Смертью
Эти мадьяры удивительно практичны
Ни крохи мимо рта
Ни шага мимо цели
На жалком огрызке промерзшей земли
На черном базальтовом клыке посреди ледяного озера
На указательном пальце Бога
Наперекор
Против неба
Воздвигли они батарею Возмездия
Она прекрасна, как орган в кафедральном соборе
Трубы ее стволов торчат вертикально вниз
Замки орудий отомкнуты
Снег холодит пятки заряженным в стволы солдатам
Они стонут от невозможности почесаться
Они кричат, вдыхая запах черного пороха
Они надеются
Но не я
Зима дремлет, хищник в берлоге
И только я, нырнувший в ствол головой вперед, вижу небо
Гневное, перечеркнутое сотней спиральных ходов
Запертое с той стороны небо
Я слышал разговоры этих безумцев
Их затухающий клекот
Их мольбы
Их проклятия, которые прорастают в болотах вокруг и с весной восстанут во плоти
Эстляндия дорого заплатит за свое непокорство
Они намерены дать одновременный залп из трехста орудий
Залп нами
Солдаты скулят
Их саваны разлетаются письмами к любимым
Где-то среди них летят и мои строки
Те самые, что читаешь ты сейчас
Быть может, прижимаешь их к губами
Природа изошла на нервный тик секундной стрелки
Мы трепещем
Орган звучит
Стоит Галифаксу показаться над горизонтом
Стоит Смерти приблизиться, учуяв готовящуюся агонию
Тик
Тик
Тик

Как любой эгоцентричный ясень, я воспринимаю мир, как карусель, вращающуюся вокруг моей оси. Обостряется это ощущение в дни испытаний, рабочих пиков и стоит мне надеть наушники.

Действительность плывет, опрокидывает меня по ту сторону экрана, я попадаю в живое кино.
Драма заставляет меня играть:
https://vimeo.com/197935410

Задумал новый короткий текст, но идет лишь перебор:

«И ты связываешь нас
Эта паутина кормит наши грехи
И в то же время душит нас
Отравляет
Мы попадаемся в неё, как в капкан
Она отрезается нам голову
Она наполняет наше тело личинками
Мы сомневаемся
Мы хотим большего
Но не можем большего
Потому что взять - означает отравиться
А дать - покориться
Мы никогда не выходим чистыми из спальни
Наши тела обуглены страстью
Мы кричим внутри своей головы, обдирая уголь сожжённой плоти
И находя под ним алмазы
Мы набиваем ими рты
Рассекаем губы
Выплевываем осколки зубов
Такова наша страсть
Безумие
Волчий бег под луной
Неистовство
Вырезание рун по коже
Ритуал самоистязания чужой плотью
Нет костра, чтобы сжечь тебя, ведьма
Нет зелья, чтобы отвратить тебя, оборотень
Наши шкуры скрывают пламя
Мой язык должен быть вечно погружён в тебя
Мой хвост
Мой огонь
Ты податлива
Жадная
Бесстыдная
Мы знали десятки других людей и тварей
Но ни один не кормил нас так жгуче
Так полно
Так больно
Так нужно
Так зло и беспощадно
Я выбил на твоих стенах сотни своих имён
Ты приводила в свой дом любовников и лгала мне, что спала одна
Уходя, каждый тайком брал со стены мое имя
Оно плавило их руки
И глядя в окно
Кутаясь в пурпурную штору
Поджимая пальцы изуродованных ног
Ты рыдала
Узнавая мой запах
Но не узнавая лица
О, ты хотела бы умереть от моей руки
Сложить голову на плахе, если бы мертвыми мы соединились в одно
О, я хотел бы вонзиться в тебя и расплавиться в атаноре твоего лона
Трансмутировать в вечное золото
Больше же всего мечтали мы стать зверьми
Парной лесной тварью
Вырыть нору
И уснуть
Дыша мехом друг другу
До зари нового мира»

Клип фанатский, подобран не вполне в тему, но сочетание недурное:
https://youtu.be/swmCCRDQmRw

«Хуже всего у него было с орехметикой.
Память изводила Кржемельку своими капризами: каждый раз, когда он пытался сложить в ее брюшко хоть толику ученой премудрости, она начинала брыкаться, верещала и отрыгивала в голову хозяина беспокойные картины погромов, преступлений и почему-то гору битого фарфора, над которой с горестными криками вились игрушечные птицы.

- Ты тупой? – тщательно выговаривая каждую букву, орал на него здоровенный гнуплин Лопушан. Вокруг его головы почтительно вращалось сразу четыре планетоида разной начинки и масти.
- Никак нет! – браво выпучивал глаза Кржемелька и являл собой образец послушания и преданности высокой науке.
- Дано, - в десятый раз цедил Лопушан, наливаясь ярко-оранжевой кровью, - три ореха. Два упало, три пропало. Один подобрал монах-крикет. Сколько стало орехов?
- Семь? – Кржемелька щурил глаз и чуть приседал, справедливо опасаясь тумаков.
- Какие семь?! Откуда семь?!! – срывало Лопушана, и все повторялось по кругу, пока второгодке не вскрывало кумпол, и он не начинал шерстить помойца, как червячную пару. Мунки и астероксы так и прыскали в стороны от их ссоры.

Кржемелька ненавидел и презирал орехметику, и та платила сходной монетой.

Прямо сейчас гнуплины бросали жребий, кому сегодня идти на уроки, а кто может посвятить день прополке, муносушке, глажке и орбитоточению. Кржемелька с громадным удовольствием прожег бы день впустую, но со временем здесь было строго.

Гриборий хитро прищурился и дважды звякнул стаканчиком, показывая, дескать, все по-честному, никто никого дурить не собирается, после чего аристократически сплюнул и с невозможной легкостью выбросил четыре стеклянные книжицы, которые легли крестом.

Трижды рвистая стымень!
Разве что сам Стяжка – покровитель азартных игр и козырных чудес мог соперничать с этим пятилетним розовым гнуплином. Кржемелька покачал головой и со вздохом принялся считать свою повинность.

Пухлопуши – здесь все понятно. Кржемелька уже отличал пухлопушей от пухлопушиков, играл с ними, искал ответы на их кривозубые вопросы и кормил разных пушей отдельным кормом.

Цементариум – мерзкая дисциплина. Именно на ней гнуплинов учили лепить весомые и достоверные планеты, астероксы и прочий космический мусор. Разумеется, все они были не больше мяча для кутбола и имели противное свойство – в свободное время роились вокруг своего создателя. От цементариумных забав у Кржемельки намертво слипались пальцы, а в уши проникала музыка высших сфер и не давала толком спать по ночам».

У этой ведьмы нам всем учиться и учиться, тем более, ее тут Хан своей магией подпирает:
https://youtu.be/_kIrRooQwuk

Этот черновой/невычитанный отрывок трехлетней давности пугает меня тем, что тут явная педофилия. А вообще из текста ничего не понять, потому что та мистика/видения и призраки - в полный рост:

«Напившись, Артур сел у ног Маргариты, перевернул ведро и стал шарить в нем рукой.
- Что ловишь? – Рой сидел на полу, прижав левую руку к боку, а правой растирал ушибленный локоть.
- Одного мальчишку, - обернулся Артур, и оба захихикали, будто услышали отличную шутку.
- Он утонул?
- Он плавает там, как малек, - отец махнул сыну, подзывая, и тот подополз ближе. Рой опасливо взглянул на отца, но тот гремел рукой в пустом ведре, и на сына особо не оглядывался. Рой обнял Маргариту за колено и тесно прижался к ноге щекой. Девочка погладила его по голове. Рука Роя поползла выше и исчезла между ног у Маргариты. Та слегка согнула колени и чуть присела. Ее бедра пришли в движение, раскачиваясь туда-сюда. Увиденное приковало Аарона к окну. Больше всего на свете он мечтал, чтобы его пальцы оказались на месте пальцев Роя.
- Не трогай маму, - прошептал тот. Синтия влажно выдохнула, не отпуская взглядом Аарона.
- Мама ушла, - погрозил пальцем Артур, и оба залились диким звенящим смехом.
Страсть пульсировала в штанах Аарона, твердая и тугая, он терся о стену и, когда лава залила его штанину, не удержал ног, застонал, завалился на бок, выдыхая в подкладку небес хриплое: «Маргарита!»

В ознобе и злобе устроил себе небольшой дайв в женский нордик, и вот я уже по уши в Исландии, скалы, крик и отчаяние (смотрите всю подборку, клипы-сестры, но не близнецы):
https://youtu.be/pqnMkUcTmys

Языческое борение и ярость:
https://youtu.be/M9cNZQIzShc

Потустороннее движение, вегвизир (мистический компас викингов), руки тянут гроб:
https://youtu.be/XmGdSOhBx8E

В танцевальной зале никто не стоял у окон. Четверо солдат устроились на полу и играли в карты на перевернутой крышке от стола. Винтовки валялись у стены. Форма была расстегнута на груди, сапоги сняты и брошены в дальнем углу, чтобы не тревожить запахом даже привычные ко всему носы.

Клара остановилась вместе с ним, разглядывая глубину падения людей полковника. Бартон колебался. Он должен, обязан подойти и выбить кому-нибудь зубы. Сделать что-то ужасное. Расстрелять в упор, так, чтобы остальных забрызгало кровью, и все опомнились. Парнишка тяжело дышал, собираясь с духом, но тут мисс Доусон дернула его за рукав. Бартон благодарно отвлекся. Девушка мотнула головой в сторону спален и, не выпуская его руки, двинулась туда. Парень шел за нею, чувствуя постыдное облегчение. «Спасен! – кричал трусливый рассудок. – Не спеши! Вспомни, зачем ты сюда пришел!» Парнишка торопливо выметал из себя решимость крушить и убивать. Бартон вспомнил фразу полковника про кишки, и его передернуло.

Клара выпустила его рукав у самой двери и скользнула внутрь.
Бартон прислонился к стене и утопил лицо в ладонях. Боже, какой позор! Как могли эти люди так низко пасть?! Полковник отдал им прямой приказ. «А в бою?!! – обожгло его мыслью. – В окружении? В плену?» Чужая глупость и слабость пугали его сильней вываленных внутренностей и смерти. Внезапно парень увидел, насколько от него ничего не зависит. Бартон со стоном оторвал ладони от лица.

Перед ним стояла мисс Доусон.
Бартон впервые видел ее лицо так близко от своего. У нее были очень приятные глаза. Глубокого орехового цвета с короной зеленых лучей, сходившихся в зрачке. Клара зачем-то потянулась рукой к завязками, и ткань, скрывавшая нижнюю часть лица, скользнула ей на грудь. Щель в верхней губе уходила глубоко в рот, заставляя нос искривляться и висеть мясистой грушей. Бартон уставился в эту дыру, его будто утягивало внутрь нее. Язык жил там своей пещерной жизнью.

- Мисс… - парень сглотнул и хотел предложить девушке руку, но ощутил во рту непонятно откуда взявшуюся слюну, много слюны, целую пинту. Бартон кашлянул, она хлынула из него потоком. Юноша вцепился в стену и пополз вниз, оставляя в обоях глубокие раны от ногтей. Клара продолжала сжимать ножницы. Бартон кряхтел еще какое-то время, потом затих. Мисс Доусон прислушалась. Ни что не изменилось в звучании этажа. Она подхватила тело юноши под руки и затащила в свою комнату. Выйдя, она набросила покрывало на густую лужу крови. Карманы Клары потяжелели на револьвер и нож.