Начал писать такой вот рассказ. Дописывать?

Комариный хрен

- Матушка, отчего пчелы ни ибутся? – вопрос этот всплыл посреди обеда и закачался на волнах десятка других звуков: рокота заводных клепсидр, переливавших хлебное вино точно по расписанию, бряцания вилок, едва слышимого пришепетывания Олександра Тихоновича, он тянул слишком горячий суп через правую сторону челюсти, слева нарывало, а дуть или обождать Олександр Тихонович был не мастак, стучали каблуками близнецы, раскачиваясь на одинаковых стульчиках и ковыряя ложками узорчатую скатерть, бормотала Анисья Карповна во сне, с шипением стравливая дурноту из отверстий на шее. Анна Федоровна не сразу приняла вопрос за нечто, произнесенное вслух, подивилась, что за странная глупость обжилась в голове? Но Марфуша повторила, ясно, без возможности заднего ходу:
- Почему пчелы не ибутся?
Грянул скандал.
Марфушу с позором изгнали из-за стола. Анисья Карповна разевала круглый рот, точно задыхалась. Близнецы восторженно выли. Олександр Тихонович и сослуживец его – Георг Птерович гоготали вслед малютке двумя жеребцами, Анна Федоровна же пыхтела, как самовар, раздувая пунцовые щеки.

Марфуша вышла в сад.
Над головой, опертое на восемь осей мироздания, похожих на золоченые спицы, сияло праздничное небо. В честь тезоименитства Его Империя Величия над всеми русскими землями натянули шелковое небо с пурпурными херувимами. Оно волнилось и трепетало. Марфуша видала такое лишь единожды, когда матка ЕИВ принесла ему восемьсот шестнадцать последков.

- Малая госпожа, - круглый, что твой ездовой гриб, садовник Тишка смотрел на Марфушу из терний малинового куста, - подойдить-ка поближе, я чего скажу.
Марфуша приблизилась без страха. Хотя о садовниках всякий слух шастал, что детей они воруют, в статуи с веслом обращают или в компосте хоронят, а тем кормят ездовых блох. Тишка был безвредный, как моль.
- И впрямь хотите секрет сношений узнать? – глаза садовника светились, будто внутри разгоралось по свече.
- Про пчел хочу, - сглотнула Марфуша.
- Сношения тот горазд творить, - Тишка отер чернозубый свой рот трехпалой клешнею, - у кого есть комариный хрен.

В дни, когда я - крыса, ощерился и источаю зло, хорошо закрыться в комнате и гонять такие истории (да, опять рэп, французский с черными гэнгста):
https://vimeo.com/channels/staffpicks/320031607

Сел читать то, с чем не могу разобраться с 11 года:

«Из-под бороды булькало алым.
Жизнь кипела в отце, вырываясь из глубокой раны, как пар из носика чайника. Старик отказывался умирать. Но дочь знала: смерть – дело решенное. Руки, подол, лицо – она неловко приложилась щекой к его губам, пытаясь услышать дыхание, - бурая корка напоминала разлитое варенье. Отец кончался тяжело. Приходилось изо всех сил держать его руки и прижимать к кровати.

Кифер – она узнала того по сопению и мотнула головой – уйди, не мешай, убирайся! – мог бы ей помочь.

- Он и так слишком много для тебя сделал! – девушка не отрывала взгляда от глаз отца и видела в них крохотную перепуганную фигурку, одиноко стоящую на пароме. На столбе горел фонарь. Паром отошел от причала и медленно удалялся в ночь. Фигурка темнела, терялась, становилась частью мрака, но огонек еще мерцал, боролся. Агонии не под силу одолеть тьму, когда смерть из желания становится делом».

Сегодня разыгралась стремительная бутлег-драма в духе нашего киберпанк века: свежайший клип от Rammstein уже БЫЛ ЗДЕСЬ, умыкнули его, начали транслировать.

Едва успел посмотреть и показать друзьям, Youtube молниеносно заблокировал пиратов, но они немедля выложили кругом файл с клипом.

И вот, наконец, официальная премьера:
https://www.youtube.com/watch?v=NeQM1c-XCDc

В третий (и, похоже, финальный) раз делаем это. В Москве. Вечером в среду, 3 апреля, в навершии мира - Медведково.

Я работаю до упора, на презентацию опаздываю, авось, успею к автографам или уже на афтепати.

На складе book24, тем временем, осталось 117 «Пуль».
Работаем, братья.

Второй трейлер неонового нуара Николаса Виндн Рефна (десять серий по полтора часа):
https://youtu.be/I4Dol6VpmWc

Дочь тысячи джеддаков

В тени сплетались тела, пытаясь удержать кожей остатки сна. За решеткой дрожала еле слышная песнь их общего дыхания.
Застучал механизм, освобождая засов, со скрипом поехали в стороны зубцы.
На каменный пол легла ненавистная тень.

Глостер опустил руку с хлыстом и позволил ему распустить злой, дрожащий от нетерпения ус.
Тьма слушала его, готовясь к прыжку.
- Когда я скажу три, - промурлыкал Глостер, представляя себя архом, огромной, заросшей могильно-черной шерстью кошкой, - вы должны встать предо мной.
- Раз, - хлыст застонал, рассекая воздух, во тьме он нащупал жаждущую тепла плоть и запустил свинцовый сердечник в рану. Кто-то вскрикнул, но увернулся, скользнул по полу в сторону.
- Два, - жало пронзило пустоту и виновато заныло, возвращаясь без поживы.
С каждым днем они становились все быстрее и ловчее. Эта сила будоражила Глостера, заставляла его подходить все ближе, все яростнее брать свое, все глубже утверждать себя.
- Три, - все стадо стояло перед ним, задыхаясь и дрожа.

Жгучая осенняя роса пылала раскаленными каплями на их крутых бедрах, одевала в бриллианты их вздыбленные груди, плясала в волосах. Дерзкие, золотоглазые, добытые великим трудом в разрушенных городах древнего Урда, драгоценные, как одна, они мечтали о его крови.
Женщины, девы и девицы смотрели с жаркой злобой, тем более смешной, что мышцам на руках, жилам, подобным корабельным снастям, нипочем не суждено было взорваться яростью, сокрушить его, заставить каяться и плакать. В том клялись ошейники, стиравшие кожу им в кровь, браслеты, стянувшие запястья и щиколотки, и древняя магия, утверждавшая власть самца над плодоносящей самкой.

- Ты, - ткнул рукоятью хлыста в свою любимицу, огнегривую Класту, - укажи юницу, что согреет мне колени перед молитвой.
Спина Класты, изрезанная десятками шрамов, непокорная Класта, бежавшая трижды и трижды подвергнутая пытке сухим колодцем, страстная Класта, способная довести мужчину до пяти извержений за час, плюнула на ладонь и умыла своей слюной лицо Огасты.
Жеребенок, тонкие лодыжки, птичья кость, твердые гранаты грудей, дерзкая Огаста с оленьей шерсткой между ног, она уже терлась шелковистым крупом о узловатые колени Глостера, много раз он вкушал ее сладости.
- Нет, - Глостер подкинул на руке Амстера и прочел в его глазах желание новой, менее искушенной плоти.
Класта вытолкнула вперед Клину. Ее огромные, чуть раскосые глаза вынимали из души мужчин все кости, и самцы обмякали, плакали, пока Клина играла пальчиками, снимая лоскуты облезающей кожи с гулких барабанов мужских голов.
- Нет, - Глостер проследил взгляд Амстера, тот пронзал лес рук и ног немигающим взглядом, ноздри его раздувались, чуя запах восхитительного, девичьего пота, свежий, неизученный, это аромат пленял и требовал.
- Вы скрываете кого-то от нас? – сощурился Глостер, хлыст рассек толпу без предупреждения, развалил ее, как топор мясника тушу, и оба они увидели женщину, бесспорно зрелую, увенчанную тиарой, облитую кипящим пустынным загаром, она лежала на боку, прижимая к рассеченной груди узкую ладонь. Под ней лужей из чистого золота растекалась кровь.
- Имя, - сглотнул Глостер, переживая острое, как нож, желание. Его палица обрела каменную твердость и восстала, поводя набухшим шаром из стороны в сторону, точно змея, - Как ее имя?
- Джедайя, - слабо откликнулась самка, убирая с лица темные, как смоль, волосы.
- Откуда ты взялась, Джедайя? – Глостер покатал ее имя на языке. Оно пахло степной травой и горячей битвой, в нем пело прошлое, что бродит меж брошенных золотых башен, танцует в осколках медных зеркал, воет в лопнувшие боевые рога джеддаков, скрипит на зубах воинов, сидящих в засаде на диких самок.

- Я пришла с древних мозаик, что ты расшиб своим молотом, потешаясь над слабостью моих братьев, я перешла вброд мертвое море, что хранит скелеты кораблей, на которых вы прилетели, я преодолела пустыню, где каждая песчинка была когда-то чьим-то зубом, я прошла сквозь лес черепов, который остался после твоих братьев, - с каждым словом сила ее голоса росла, а Глостер с наслаждением вспоминал, как сражался вместе с братьями, их было тогда четыре десятка и у каждого были головы-советники: Амстер, Лоустер, Фостер и Гилстер. Он помнил вкус крови врага, кипящая, она наполняли их праздничные чаши. Он помнил, как они крушили город за городом, и золотые башни падали ниц, а медные зеркала отражали лишь горе и курганы костей. Он помнил, как издевательски трубил в боевые рога джеддаков, загоняя их дочерей, сестер и матерей в подвалы, где веками, не ведая усталости превращал их честь в послушание.
- Я вернулась за тобой, - утонув в мечтаниях, Глостер не заметил, как Джедайя оказалась перед ним. Она засунула руку глубоко себе в грудь и вынула из сердца огненный меч.
Им она отсекла Глостеру голову, Амстер лишь беззвучно вопил, слабо подергивая щупальцами.
- Свобода, - самец, лишенный головы, стоял пред нею на коленях. Джедайя повторила еще раз:
- Свобода.
Слово горчило и стремительно протухало у нее во рту.

Написал две зарисовки в традиции иллюстраций Фразетты.
Сборник с миниатюрами в его память вышел с моднейшей обложкой в духе 90-х, если фанатеете за такое, велкам

Дочь тысячи джеддаков

Это случилось со мной примерно во времена «Нейроманта», и в голове моей они неразрывно связаны (если долго всматриваться в телевизор на мертвой волне):
https://youtu.be/TZ827lkktYs

Спасибо авторам, я вдоволь помучилась👍

Редкая книга вызывает настолько противоречивые реакции: от "гениально" до "кошмарно". Читатели либо хвалят ее, либо закрывают/удаляют/выбрасывают, не дойдя и до середины. В чем секрет? Попыталась разложить "Золотую пулю" на плюсы и минусы.

https://yanafilar.ru/shimun_vrochek_yuri_nekrasov_zolotaya_pulya/

#большой_обзор

От себя не уйдёшь. В костюме волка - Дэвид Линч:
https://youtu.be/aTrTtzTQrv0

Второй рассказ под Фразетту я написал в духе первородной переводной фантастики, славься Хаггард и Берроуз.

Цена крови

Картер остановился перед огромными резными дверями и глубоко вздохнул. Его могучая, не знающая сомнений, фигура, перевитая узлами мышц, вселяющая ужас во врагов и разжигающая жгучую похоть в красавицах, выражала глубокую неуверенность.

Перед входом во дворец у Картера забрали оружие.
Он потянулся к поясной кобуре и скрипнул зубами, обнаружив вместо нее пустое место. Молот тоже пришлось оставить. Полагаться приходилось на голые кулаки. Картер посмотрел на них, сжал так, что хрустнули пальцы, и толкнул двери.

В щель между створок потянуло горьким дымом. В полутьме по ту сторону чадили масляные светильники. Низкий коридор уводил влево, вниз вели выщербленные тысячей ног ступени. Светильники лихорадочно моргали, точно предупреждая: «Отступись! Поворачивай назад!» Картер услышал далекое пение. Кого-то оплакивают? Помотал головой, выбрасывая трусливые мысли.

Едва Картер поставил ногу на верхнюю ступень, как плита под ним зашаталась, и створки за его спиной сомкнулись. Изнутри их украшала пасть Асхар-Тота – демона космических пустынь. Картер видел сотни таких изображений на панцирях, которые пробивал своим молотом, и бортах демонических шлюпов, из них на армию людей черным потоком извергались импы и стражи Ледяных Небес.

Местами резьба была сколота, обе глазницы демона зияли пустотой, кто-то забрал его огненные глаза, и это показалось Картеру дурной приметой. К встрече со слугами Асхар-Тота он был готов, но здесь ему чудилось иное, более древнее зло.

Картер шагал вниз, напружинив все мышцы, тренированное сотнями боев тело жаждало схватки. Пение становилось все громче. В погребальный хор вплетались все новые и новые голоса. Матери проклинали убийц своих детей, старухи каркали и выли, новорожденные дети разбивали общую песнь своим младенческим плачем.

Он не сразу понял, что спустился в огромный зал. Картер задрал голову, но не увидел потолка. Плач и стоны прекратились. Картер закрыл глаза и отдался чутью. Шлем на его голове разогрелся, Картер почувствовал, как тот собирает невидимые лучи и рассылает их во все стороны, ищет стены, чтобы, отразившись, вернуться назад и показать Картеру, куда тот попал.

Когда Картер открыл глаза, в воздухе кружились хлопья остывающего пепла. Они еще вспыхивали, красные, как глаза Асхар-Тота, но гасли и ложились на пол и плечи Картера невесомыми чешуйками. Теперь Картер знал куда идти.

Стены зала пронизывали сотни вырубленных в скале комнат. Картер шел мимо, слыша, как шевелятся в них мертвецы, плотно закутанные в саваны, как звучат их беззвучные крики, пробиваясь сквозь стенки саркофагов комариным писком, как страшны их проклятия и горячи обещания.

Чутье вывело его к одному из тоннелей, внешне неотличимому от прочих змеиных лазов. Картер нагнулся, с его статью здесь придется пробираться ползком. Он несколько раз вдохнул поглубже, точно примеряясь нырять на сотню футов вглубь, камень обнял его со всех сторон и начал проталкивать вглубь себя, точно Картер был пищей, а тоннель – пищеводом.

Картер полз. В ушах звенела неистовая тишина. Чтобы разогнать ее, Картер принялся гудеть колыбельную, которую пела мать, глубокой зимой выхаживая его от грудной хвори. Картер пел, тоннель сжимался все сильнее, становился все уже. Внезапно Картер понял, что ползет, вытянувшись в струнку, захватывая выброшенными далеко вперед руками за выступы в скале. Он помогал себе носками ног, толкался коленями, пальцы, прежде такие ловкие, сильные, не могли больше тащить его огромное тело. Картер застрял.

Огонь в груди раздирал когтями легкие. Тьма поднялась из низа живота и затопила голову Картера. Он хрипло зарычал. Картер бился в каменной кишке, проклиная себя и тех, кто послал его на эту унизительную смерть. Спасение слабых! Избавить от мук! Вырвать из когтей страшного монстра!

Картер услышал, как легкие его из последних сил давят последний хрип. Что-то он ему напоминал. Жуткую погребальную песнь.

Но Картер не успел поразиться этой мысли, как чьи-то сильные руки вцепились в его запястья и потащили, обдирая, наружу.

В этой пещере сиял свет. Картеру пришлось закрыться рукой, в глазах у него двоилось. Перед ним застыли две фигуры: тонкая, будто вырезанная из бумаги, девичья, и массивная, торчащая шипами и шерстью, чужака.
- Вот он! – вскричала девушка, указывая на Картера. Тот едва стоял на ногах, осматриваясь мутным, не вполне соображающим взглядом. – Я привела лучшего воина своего народа! Я пела, и он пришел.
Жрец Асхар-Тота – семифутовый ящеромуж раздул огромную, как бочку, грудь. Картер видел, что он собирается напасть, слышал, как щелкают, раздвигаясь, шипы на его спине, как встают дыбом перепончатые уши.
«Это Бралог! – с запозданием узнал врага Картер, - А я так устал».
- Я сдержала слово, заманила его! – продолжила девица. – Срази его, а мне отдай нашу планету.
Над головой девы совершала медленный оборот Луна Двадцати Рук, захваченная и умерщвленная Асхар-Тотом.
Ящеромуж бросился на Картера, и они покатились по полу пещеры в яростной смертельной схватке.

Нынешний заход самого оторванного и классного конкурса сетевых рассказов «Сюрноунейм» в одном клипе:
https://vimeo.com/143603739

В Екатеринбурге по первой истории (про Агнешку) поставили танцевальный перфоманс с подростками. Да, я знаю, что это - неловкий закос под Павича, но надо же тренироваться и пробовать новое:

Нельзя школу открыть, чтоб зеркал в ней не было. Агнешка потерялась в зеркалах. Все слышит, щиплет ногтями мочку уха, точно зовет комара, но отказывается повернуться к брату или его свояченице. Больше у нее никого нет. Силой похитили Агнешку скверные люди, наврали, что брат и свояченица, за берестяного идола хотели сватать. Брат лил амальгаму для зеркал. Утром третьего дня в дом внесли тридцать три зеркала, их полагалось отдать в новые дома, что подняли после пожара. Глядь, а все зеркала пропали. Агнешка вздумала протереть их молоком, чтобы погадать на суженого, и утонула. Сидит, молчит. Теперь ищут ребенка со сталью во взгляде, говорят, отразившись в таких глазах можно вернуть Агнешку назад.

Сгнила лодка, которую Мишо использовал вместо лачуги. Один каркас, сходный с рыбьим костяком, торчит над Мишо. Злой рок заставил его хвастать, будто поселит он всех бродяг мира под своей лодкой. Стала приплывать к нему дохлая рыба в любом супе. Ест Мишо кулеш, а там окунь костьми наружу лезет. Зря выпендривался, зря лодку переворачивал, зря забор строил. Всюду рыба мертвая за ним ходит. Начал народ уже кость ее брать, а из нее частоколы возводить.

Три сестры плачут, у одной слеза золотая, у второй – алая, третья алебастр со щек соскребает и в котомку кладет. Долг у сестер огромный – купол храма изнутри фресками покрыть до следующего утра. Стоит церква, босая, голая. Плачут сестры от глупого соперничества: заспорили, кто длиннее косу расплетет, кто стыда на щеки напустит, у кого язык в трубочке тоньше свернется. Шел цыган мимо, цыкнул на первую золотом зуба, второй кушак алый на нос намотал, а третьей из кармана с ладони в лицо алебастр сдунул.

Летим на остров Русский встречать рассвет

Последние несколько лет меня расстраивает устойчивая тенденция все непонятное метить приставкой «сюр».

Едва съехал на странные рельсы - сюр! В том время, как «сюр» - характерное свойство, подвижная, подплывшая, смешавшаяся акварель миров, слоёв и смыслов.

Играли в соавторстве с Игорем «Paragreen» Корелем на Сюрно с рассказом, в котором намешали всякого:
https://link.medium.com/Dz9GTERgoW

Любовь вечна, счастье бесконечно, покидая море, испытывая рассвет:
https://youtu.be/k58LRJ3tIdg