Тепло. Невозможное, призрачное тепло.

Уэнсдей застыла, прижавшись щекой к чужой груди. Слушала дыхание — глубокое, медленное, убаюкивающее. Грудная клетка вздымалась и опускалась в ритме, который она никогда не сможет забыть. Её пальцы скользнули по мягкой вязке — розовые и синие полосы, до боли знакомые. Чья-то ладонь чертила круги на её спине, заставляя кожу покрываться мурашками. Вторая рука запуталась в чёрных прядях, перебирая их с такой нежностью, будто боялась причинить боль.

— Не открывай глаза, — шёпот Энид скользнул по её уху.

Уэнсдей послушалась. Зажмурилась ещё сильнее, до рези в веках. Боялась пошевелиться. Боялась вдохнуть слишком глубоко. Любое неверное движение — и призрак в её руках растает, как утренний туман. Она просто лежала, вдыхая лаванду и ваниль — аромат, который исчез из их комнаты месяц спустя после похорон, несмотря на все попытки сохранить его. Под ухом билось сердце. Невозможное, нереальное, но такое настоящее в этот момент.

Если бы время могло замереть...

Но иллюзия начинала трещать по швам. Прикосновения были слишком лёгкими, словно объятия состояли из воздуха. Тепло ощущалось скорее как эхо, отзвук того, что когда-то было живым. Спину царапал холодный пол, мел пачкал кожу белыми следами. Лунный свет заливал всё вокруг серебром, превращая комнату в черно-белую фотографию. Широкий луч падал прямо на них — на Уэнсдей и на то, что осталось от Энид.

Энид. Её Энид, призванная из-за грани смерти, материализовавшаяся в центре круга из свечей и рун. Тело светилось изнутри тихим, мягким, призрачным светом. Волосы — розовые и голубые пряди — колыхались от ветра, которого не существовало. Голубые глаза смотрели на неё с такой любовью, что сердце Уэнсдей сжималось в груди. Сквозь плечи и руки просвечивался лунный свет, напоминая, что она здесь и не здесь одновременно.

Энид Синклер. Два года как мёртвая.

Уэнсдей знала, что это неправильно. Знала с того момента, когда стояла в запретной секции библиотеки Невермора, доставая древний фолиант из-за пыльных томов об инквизиции. Знала, когда сидела ночами, переводя мёртвые языки при свете одной свечи. Знала, когда покупала чёрные свечи, специальный мел, когда часами вырисовывала символы на полу своей комнаты. Знала, когда произносила заклинание, от которого воздух становился тяжёлым и густым.

Граница между мирами существует неспроста. Её нельзя нарушать. Мёртвые должны оставаться мёртвыми — таков порядок вещей.

Но Уэнсдей Аддамс никогда не боялась смерти. Она боялась забыть. Боялась проснуться однажды утром и не вспомнить, какого именно оттенка были глаза Энид. Боялась, что звук её смеха сотрётся из памяти. Боялась забыть, как Энид морщила нос, когда концентрировалась, или как закусывала губу, когда волновалась.

Этажом ниже семья собралась на традиционный ужин. День мёртвых — праздник, который отец всегда отмечал в честь мексиканских корней. Алтарь в гостиной благоухал бархатцами, на нём стояли фотографии умерших родственников, горели десятки свечей, лежали сахарные черепа и любимые блюда ушедших. Место Уэнсдей пустовало. Никто не поднимался её звать. Мортиша понимала. Она всегда понимала, когда дочь запиралась в комнате в этот особенный день и не выходила до рассвета.

— Ты опять призвала меня, — в голосе Энид не было упрёка. Только грусть и бесконечная нежность.

— Я не могла иначе, — тихо ответила Уэнсдей, не поднимая головы с призрачной груди.

— Уэнс...

— Не надо, — перервала её Уэнсдей, пальцы на свитере сжались крепче. — Не говори мне, что это неправильно. Я и сама это знаю.

Энид молча продолжала перебирать её волосы. Каждое движение было наполнено той любовью, которую они так и не успели произнести вслух при жизни.