"Не многим хватит смелости разглядеть потенциал в глазах рычащего на них ребенка."

В саду – так мы называли задний двор убежища, на котором, по большей части, ничего не росло, как нам казалось, еще задолго до происшествия, – мы собирались неосознанно в те моменты, когда одному из нас становилось не по себе. Как и многие правила в человеческих обществах, не основанные на уравнивании и принуждении, это выработалось само собой и не нуждалось в осознании, чтобы принять форму ощутимой нормы. А потому каждый раз, когда кого-то не находилось внутри, мы первым делом заглядывали в сад, и уже затем, не обнаружив их там, начинали волноваться. Правда, работало это ровно до тех пор, пока и сад не потерял своей сакральности и уединенности. Затем на его место пришла кухня, куда отныне приходили посидеть утомленные и тоскующие и где их же находили все те же сострадальцы – люди эмоциональной поддержки, заточенные на сохранение и возобновление баланса в рядах стаи. Едва ли можно было найти в самом убежище хотя бы одну комнату, где не было бы людей, поэтому ни одна из этих и последующих комнат-для-грусти не отличалась, по большей мере, от оставшейся части помещения, однако они обладали чем-то более важным, чем личное пространство – настроением, а изредка и душевным единением и вытекающим из него теплом. Говоря о вытекающих, людей в стае Слогу нравилось сравнивать с водой: в «сосуде», то есть внутри комнат, они собирались в одно и равномерно растекались по территории, а вне его – бродили по одиночке и оседали, как капли росы, там, где свежее и зеленее, в тени или тумане. Именно поэтому, как он утверждал, задний двор и не прижился в качестве места сбора: в саду всем и правда хотелось побыть одним. «Побыть одним.» – удивительно противоречиво, не правда ли?