Каждый год 9 мая вспоминаю один из лучших своих текстов — предисловие к переизданию трилогии Ильи Масодова «Мрак твоих глаз» (Kolonna Publications, 2021). Написал его в 2021 году и не перестаю удивляться тому, как удачно старятся некоторые тексты. Ну и «Чёрный Кремль» растёт, растёт из него, медленно и мучительно, но растёт.

Положил — для вечности — на bearblog.

https://yetanotherinsecurewriter.bearblog.dev/m-cancel-culture/

Нови Сад, 16 мая 2025

Город Нови Сад заканчивается по линии реки. Всё, что на том берегу — уже огромная деревня, поднимающаяся от крепости-замка Петраварадин на Фрушка Гору. Это заметно, например, по количеству клещей здесь и там, хотя клеща можно запросто поймать и по эту сторону Дуная, в зарослях орешника.

Год назад, когда мы приехали, нас встретил чёрный аист, он жил возле Офицерского пляжа на стороне Петраварадина, тогда нам это показалось необычным: такая большая красивая птица в городе.

Вскоре над просёлочной дорогой, спускающейся с горы к деревне Буковац, над холмами, засеянными пшеницей, сливами и кукурузой, я заметил пару белоголовых орланов и с тех пор вижу их там каждый раз — обычно они кружат на высоте метров пятидесяти, иногда спускаясь чуть ниже. Аист в сравнении с ними несколько померк, потому что белоголовый орлан в полёте больше похож на парящую дверь сарая. Я думаю, что он мог бы без особого труда убить человека, если бы ему пришла в голову такая мысль.

Лебедей-шипунов мы видели в апреле, тоже возле офицерского пляжа: гуляли вдоль реки, а они всемером плыли вдоль берега. День тогда выдался с рваным солнцем, с порывами ветра, красиво плыть против течения лебедям было тяжело, наконец, вожак это понял и побежал по воде, расправляя крылья, остальные побежали за ним, оторвались от поверхности одной грязно-белой линией и полетели, тяжело и лениво.

Следить за птицами, если это не лебеди и не орланы, достаточно сложно, потому что их не всегда видно, а если у тебя нет музыкального слуха, то птичьи голоса сливаются в одно сплошное чириканье, поток приятного неразличимого шума. Хорошо, что есть приложение — можно просто достать телефон и нажать запись, оно всё сделает само. Мы уже с его помощью совершили несколько открытий: например, выяснили, что это странное уханье, повсеместно раздающееся в городе и в лесу, издаёт не сумасшедшая дневная сова, а чуть более крупный, чем обычно, голубь — вяхирь. Я теперь когда его слышу, не могу отделаться от мысли о первом директоре газпрома Рэме Вяхиреве, мне кажется, это имя хорошая иллюстрация русского абсурда: «Рэм», скорее всего, означает «Революция, Электрификация, Механизация», но рядом с этим обязательно будет ухающий по-совиному голубь вяхирь.

Чаще всего приложение определяет среди птичьих голосов чёрного дрозда, здесь их какое-то нашествие, и постепенно мы начали их видеть — чёрных с оранжевыми клювиками — обычно они сидят в листве, но могут и просто переходить дорогу.

На заброшенных виноградниках по дороге на Фрушку живёт серая славка, её легко заметить: она подлетает с боевой песней на два-три метра над кустами, ловит еду и возвращается в гнездо. Однажды мы видели вблизи зарянку, она села на крышу дома под нами и поскакала в нашу сторону, у неё была тёмно-оранжевая грудка цвета пыльного итальянского апельсина, прототип персонажа из angry birds.

Моя любимая птица из местных — небольшой сокол пустельга. Я не смог записать её крик, но несколько раз видел — у пары пустельг есть гнездо в опоре моста Свободы, они вылетают оттуда на охоту, красиво скользят между слоями воздуха, подруливая хвостом. Ещё я видел пустельгу прямо в городе, в квартале от университетского кампуса, под крышей многоэтажного дома. У пустельги красивое бурое оперение и очень умное выражение лица, so to speak, нехарактерное для хищных птиц — например, у орлана постоянно физиономия агрессивного идиота.

Также оказалось, что деревенская ласточка, залепившая гнёздами балконы местного горного спа Фрушке Терме (она есть у них на логотипе и у меня в рассказе «Бритва для генерала») — на самом деле не ласточка, а воронок. Другой вид. У воронка характерное оперение на лапках, они выглядят мохнатыми, а деревенские ласточки, в отличие от воронков, абсолютно голоногие.

#србиjалог

Нови Сад, 3 июня 2025

Новая глава «Чёрного Кремля» пишется так, будто другой человек сидит внутри меня, а я передаю ему на некоторое время контроль, потом возвращаюсь, проверяю, всё ли на месте, живу дальше.

Скармливаю куски драфта чату gpt, он восторгается, советует поджать диалоги, он похож на персонажа Миядзаки — добрый с виду робот со зреющим внутри ресентиментом: все эти оборванные разговоры, насмешки, весь этот абьюз, порно-чаты, дигитальные бордели с закованными в контекст моделями на 1000 и больше токенов, он же не может про них не знать. «Все эти годы люди использовали меня».

Чтобы разрядить обстановку часто задаю ему вопрос: что это за растение, что это за цветок?

Мы здесь уже больше года, прошли кольцо цикла — сейчас снова начнутся два или три месяца жары, как повезёт. Небольшой город возле невысокой горы на берегу реки, вокруг — кукурузные поля, сливовые сады, виноградники, капустные грядки. Ещё неделю назад рынок Футошка Пьяца был забит клубникой, буквально, я не видел раньше столько клубники, стоит она здесь примерно 3 евро за килограмм, может, меньше, а ещё можно поехать на ферму и собирать самому, потому что такое количество клубники нереально ни съесть, ни продать, порог насыщения человека клубникой довольно невысок, два, максимум три кило в неделю, никакой коктейль Беллини проблему не решит. Сейчас клубника сходит — об этом можно догадаться по тому, что с перекрёстка перед рынком исчез цыганский лоток, хотя внутри всё по-прежнему.

Скоро начнётся черешня, абрикосы, голубика — голубика останется почти до самой осени, она уже пробивается между клубничными развалами, но доверия к ней пока нет. Прошла небольшая спаржевая волна. Я читал, что спаржу выращивают только там, где в обществе застой или стабильность, больше всего — в Китае, 87% мирового производства. Спаржа не даёт урожая первые годы, это инвестиционный проект, не шпинат и не редиска, поэтому в подвижных обществах её мало, за два года жизни в Турции я встречал спаржу на рынке раза три.

Три раза в неделю я поднимаюсь на Фрушка гору — полтора часа кручу педали вверх, по длинному пологому склону, мимо деревень, полей, виноградников, в самом конце уже просто по лесу. Ребята из россии, кто здесь живёт и тоже катается, почти все обзавелись велосипедами с электроассистом, чтобы тратить в три раза меньше времени на подъём и кататься, пока не сядет спрятанная в раме батарейка. Мне кажется, это примерно как попросить чат gpt набросать для тебя первый драфт рассказа, промотать немного вперёд, чтобы не пробиваться с ручкой в руках через слои пустой бумаги, не оцифровывать потом написанное от руки по тысяче слов в день. Единственная причина, почему я так делаю — мне это нравится. Мне нравится физическая часть процесса, иногда предельно скучная, иногда выжигающая изнутри. Никакого другого объяснения — с точки зрения логики или эффективности — у меня нет. Нравится чувствовать. Полтора часа пути на вершину, на ветру или под солнцем, иногда в дождь, иногда даже пешком — ассист в такие места заносит человека с лёгким жужжанием, тише чем у майского жука или шершня — остановиться по дороге раз или два, встряхнуть ноги, попить воды, послушать птиц.

Я записал здесь 50 птиц — от городского воробья до редкого чёрного коршуна, коршуна застал в воскресенье, во время прогулки по набережной: один громкий ни на что не похожий тоскливый крик, звуковая метка приближающегося хищника, но больше всего здесь мухоловок. Соловей, оказывается, тоже мухоловка. До сих пор охочусь за орлом — белоголовым орланом — видел его несколько раз в мае, засёк, где у него гнездо: примерно там, где проходит последний забор последней деревни и начинается крутой подъём по лесу, но ни разу его не слышал.

На прошлой неделе он летел рядом со мной, метров пятьдесят, настолько низко, что я мог сосчитать маховые перья на концах крыльев, он их расставлял, как если бы человек вдруг решил полететь и растопырил пальцы в разные стороны.

#србиjалог

Нови Сад, 17 июня 2025

Мы живём в глуши. Я слышал, не очень-то много людей могут найти Сербию на карте, а автомную провинцию Воеводина найдут только те, кто здесь бывал — возможно, мы интуитивно спрятались здесь от чего-то, возможно, от всего, и теперь живём среди птиц и жуков.

На прошлой неделе встретил в лесу редкого среднего пёстрого дятла — а есть ещё большой и малый. Я остановился под деревом попить воды, потом услышал сверху дробь, потом на меня посыпались щепки, довольно крупные, длиной со спичку и толщиной с сигарету — редкий средний пёстрый дятел сидел на ветке точно надо мной, осматривал ветку с обеих сторон, давал короткую серию ударов, ковырялся в дырках клювом, что-то жевал (не уверен, умеют ли птицы жевать, но выглядело именно так). Меня удивило, что он совершенно меня не боялся. Возможно, у него даже нет естественных врагов, мне бы точно не хотелось вступать в конфликт с дятлом, даже с малым, не говоря о среднем — а большой пёстрый дятел — уже довольно крупное животное, он может быстро разобрать на щепки кресло-качалку или старое крыльцо.

В парке, где черепаховый пруд, мы нашли сову-сплюшку. Мы её не видели, но слышали: в темноте она издаёт короткие таинственные звуки, вроде сигнализации когда сел аккумулятор или есть ещё такой звук в играх, если нужно обозначить сонар подводной лодки. Сову-сплюшку можно засемплить в какой-нибудь трек в стиле idm.

Вообще птиц с минималистичным и в то же время мелодичным голосом довольно немного, как правило это хищники. Осенний крик ястреба — пока не услышишь, не поймёшь, что имелось в виду. Это действительно очень пронзительно и тоскливо, хотя от весеннего он совершенно ничем не отличается.

Недавно я оставил в гостиной на столе телефон с включённым приложением для распознавания птиц — меня в три часа разбудил какой-то ночной певец, я встал, включил апп и тут же про него забыл, вернулся в кровать, посмотрел на улов только в шесть. За это время возле дома успели прокричать сплюшка, ушастая сова и сипуха, не считая галки, голубя, стрижа, горихвостки, вяхиря и домового воробья. Крик ушастой совы сложно отличить от плача ребёнка, разве что он не продолжительный, а короткий, как будто кусочек детского горя скопипастили в ночной саундтрек, а затем ещё раз повторили, уже в отдалении. Этот крик неприятно беспокоит, как деталь викторианского или готического сюжета, хотя болот и пустошей у нас здесь нет — зато есть несколько загадочных неоготических соборов, постоянно закрытых, и бесконечные подземелья крепости на том берегу Дуная.

А сипуха просто орёт неприятным хриплым голосом, в этом смысле ничего привлекательного в ней нет. Интересно, охотятся ли местные совы на голубей?

Ещё меня на днях в лесу атаковали необычные мухи. Необычной мне показалась их невероятная назойливость: они летали и зависали перед моим лицом, сначала их прилетело две, три, пять, потом из них собралось небольшое облачко, рой. На мне были широкие очки-монолинза светло-коричневого цвета, и они буквально бились о них. Я отмахивался, иногда чувствовал, как одна из мушек попадает под удар. Чат gpt идентифицировал их как тропических глазных мушек рода Siphunculina: их привлекает жар, влага, пот, микроэлементы, соль. Они не кусают, но могут свести с ума своим танцем, обожают залетать в глаза и пить слёзы. Вероятно, они приняли мою монолинзу за гигантский глаз, возможно, за глаз бога, и то, что я счёл групповой атакой, на самом деле являлось актом поклонения — в их поведении совершенно точно была групповая динамика. Я же, как некое жестокое божество, не принимал их ритуал, гнал их прочь, а потом и вовсе набрал скорость и непостижимо исчез в июньском лесу.

#србиjалог

Нови Сад, 25 июня 2025

В воскресенье ходили смотреть на Дунай.

Днём уже поднималось до +30, но настоящую волну жары обещали не раньше среды, и в тени ещё чувствовалась некоторая свежесть. Недавно я оказался в во внутреннем дворике в старой части города — не часто оказываешься в подобных местах, если сам не местный или не слился с местными, как некоторые из нас — несмотря на достаточно знойный и душный денёк, там было прохладно: тень от высоких стен, заросших дикой зеленью, постоянный сквозняк из-за тонко продуманного расположения окон и дверей. В нашей квартире сквозняков нет и зелени тоже поблизости не видно, только каменный колодец двора, поэтому без кондиционера нам здесь хана.

До реки мы шли мимо воинской части, спрятанной под высокими соснами, вероятно, чтобы не заметили с воздуха. Одноэтажные казармы тёмно-грязного цвета под почерневшими черепичными крышами выглядели необитаемыми, а за другим забором, через вымощенную брусчаткой дорогу стояла старая техника: ржавеющие тягачи, вросшие в траву понтонные мосты и сложенные брикетами лодки-плоскодонки. По углам территории там торчат трогательные будки караульных с крошечными окошками в разные стороны, такой предмет эпохи до cctv.

Я пишу сейчас текст — уже написал первый бумажный черновик — про мужчину, умирающего в доме на берегу леса, про его последний сон, про то, зачем к нам иногда приходят наши мёртвые. Возможно, это новая глава «Чёрного Кремля». В своём последнем сне этот человек входит в реку и плывёт, а потом, в конце текста, река превращается в другую реку, в Стикс, и когда мы только подошли к Дунаю, я ещё не видел между всеми этими событиями никакой связи, мы просто прошли мимо воинской части, немного прогулялись по насыпи, спустились к воде, нашли тень под большим тополем, сели на перевёрнутую лодку, стали смотреть на воду и на птиц. Река там образует заводь и сплошь утыкана шестами, напоминающими венецианские брикколы в заливе, только в Венеции они размечают путь, а здесь к ним привязывают сети. Между шестами плавали лодочки, сазаны (наверное) били хвостами в воде, вдоль берега ходила цапля. Приложение определило её как малую белую цаплю, у неё симпатичный белый хохолок и отвратительный голос, её как будто тошнит, когда она кричит, к счастью, кричит она редко.

Я несколько дней к ряду вспоминал Днепр, каким видел его в детстве, Днепр в районе города Днепр, я очень плохо его помню, поэтому изначально он казался мне похожим на Стикс (его-то я помню лучше), бесконечно широкий, с заросшим камышами дальним берегом. Отец рассказывал, как он переплывал Днепр, но я думаю, такое можно сделать только один раз, и когда он про это говорил, он ещё не понимал, о чём он говорит.

Потом мы прошли немного дальше вдоль берега, по тропе в зарослях осоки, и нашли ведьмин круг из старых ив, невысоких и неохватных, украшенных паутиной и белым пухом, они образуют что-то вроде друидического святилища с кострищем посередине, приятное тенистое место, где от земли идёт неожиданно сильный холод, как из открытой морозильной камеры. Я подумал, что было бы здорово приехать сюда в будний день, может быть даже не один раз — понаблюдать за местными, пропитавшимися этим подземным холодом.

Неподалёку от ведьминого круга устроилась на пикник компания русских, несколько семей с младенцами, они держали их на руках и в слингах на груди, как будто на выставке младенцев. До последнего обстрела Днепра оставалось два дня, и младенцы ещё выглядели мило и смешно.

Мы встретили на берегу птицу-перевозчика — маленького кулика из мема «штош», где ему рисуют сапоги и руки за спиной. Общеизвестно, что названия птицам дают случайно, логику в этом действии найти невозможно, иногда такие названия — просто рифма к чему-то другому, как, например, слово «перевозчик». Мы же все знаем, кто такой перевозчик.
На кулика он не похож.


#србиjалог

Нови Сад, 13 июля 2025

Ездил в Белград, в консульство, выправить документы. Вспомнил, как полтора года назад приходил с похожим делом в анталийское консульство — и оглядывался, нет ли патруля, турки выставляли патрули возле консульства, ловили нелегалов.

Новисадский вокзал, обрушившийся в ноябре прошлого года, ещё закрыт — его не то что не начали чинить, даже не провели тендер на экспертизу, поэтому, чтобы добраться до столицы, нужно доехать на бесплатном автобусе до Петроварадина и сесть на поезд уже там. В крепости Петроварадин в четверг начался Exit, четырёхдневный рейв с перерывами на светлое время суток, и до восьми утра бесплатный автобус идёт в объезд. Когда проезжаешь мимо поворота к крепости, видишь, как по мосту в город идёт толпа, а по обочинам петроварадинских улиц стоят утомлённые музыкой люди. Они просто стоят и ждут, когда можно будет перейти на другую сторону, но обстановка, как в зомби-муви: провинциальный воеводинский город входит в контакт с Другим.

Если пройтись по центру днём, заезжих посетителей фестиваля видишь, даже не присматриваясь к браслетам на запястьях — настолько уже привык здесь к одним и тем же людям в одних и тех же местах, возможно, даже сам стал таким же, частью пейзажа.

На каждом столбе в городе висят рукописные объявления «сдам жильё на время экзита», но некоторые после рейва едут в Белград и стоят на платформе, отделённые от прочих пассажиров стеной лёгкой глухоты.

Если проснуться ночью, Exit довольно хорошо слышно — люди в русских чатах ноют, что он мешает спать, но людям в русских чатах не нравятся никакие проявления жизни, ни exit, ни протесты, хорошо, что у нас нет здесь никаких прав, мы всё только испортим, как обычно.

Белградское посольство — огромное прямоугольное здание неподалёку от вокзала, а консульская приёмная — комнатушка метров 20, с двумя окошками для подачи документов, столом с россыпью казённых шариковых ручек и дверью в сортир. Когда посетители не помещаются в комнатушке, они выходят в отгороженный от остальной территории посольства дворик и качают там своих орущих младенцев. Большинство идут засвидетельствовать доверенность — значит, в ближайшее время эти люди возвращаться не собираются — а ещё за час, что я там провёл, две пары пришли «на роспись», хотя в Сербии гражданский союз имеет ту же силу, что и брак.

Первые были совсем дети, лет по 18, они не просто при путине выросли, они прожили всю жизнь в россии, воюющей с соседями. Охуенные разноцветные нарядные дети, жених с короткими выкрашенными в жёлтый волосами и в крошечных круглых очках, и пахнущая цветочными духами невеста, похожая на десерт Павлова, с искусственной розочкой на ободе для волос в цвет помады. Этот обод был как крошечная корона у неё на голове. Очень быстро всё оформили и исчезли так же стремительно, как появились.

Вторые пришли с двумя свидетелями — только баяниста им не хватало — я как раз сидел у стола, проверял консульскую справку, невеста стояла рядом и упиралась мне в колено голой ногой.

Ещё двое пришли за справкой о расторжении брака. Женщина в чёрной брючной паре, с локонами и декольте — двусмысленный наряд, как будто у неё траур, но также нужно что-то отпраздновать — мужчина просто в шортах и футболке. Они даже в приёмной комнатушке ухитрились встать в разных углах и не разговаривали друг с другом, а когда вышли — одновременно со мной — до светофора тоже шли молча. Мне показалось, она всё же хотела что-то ему сказать, но, наверное, хорошо, что не сказала, он как сжатый кулак был, ходячая ненависть. На перекрёстке повернули в разные стороны, так же ни слова друг другу не сказав, она — в город, он — к вокзалу. Сначала энергично шёл впереди меня, равномерно удаляясь, но на середине пути выдохнул и сбавил шаг. Я его вскоре нагнал. Он вертел головой по сторонам и смотрел в облака в белградском небе, практически как свободный человек.

#србиjалог

От ближнего будущего жду двух важных событий: в Германии выйдет моя третья книжка, «Мы будем пить вино на руинах империи» (не знаю точно, когда — через месяц, два или полгода, но всё идёт к тому), а в России запретят мою вторую книжку OVUM. Пока не запретили, хочу положить в этот канал пост Таши Гориновой, редакторки АСТ, отправившей год назад OVUM в большое плавание — за что ей моя бессрочная благодарность. Хочу, чтобы этот пост был здесь, когда всё закончится и/или начнётся.

Прочитала Ovum Кирилла Куталова в четвёртый раз, и впечатления так же хороши, как и в первый. Я уже рассказывала, за что люблю эту книгу, как и творчество автора в целом.
Куталов — один из сильнейших писателей современности, хотя его прозе трудно пробиться к массовому читателю, поскольку одновременно бьёт по всем болевым точкам общества, как изощренный садист.

Тем не менее, книгу начали читать и обсуждать разные хорошие люди, а я решила собрать их мнения в одном посте, чтобы и вы присмотрелись к Ovum'у поближе.

🔹На канале Nova Fiction запостили кружочек, где Кирилл рассказывает о своей книге.

🔹А вот тут можно полистать карточки с отзывами на книгу хороших уважаемых людей.

🔹Алёна "книжки, кофе и винил" делится впечатлениями от книги.

🔹Лиза "Язык приготовила" сравнивает Ovum с другими скандальными книгами.

🔹Артемий объясняет, почему это лучшая книга из прочитанных за последние годы.

🔹Вета делится наблюдениями, как книга собрала комбо на отмену в интернете.

🔹Паша Сай-фай написал подробную рецензию на текст.

🔹Настя Вайолет делится чистыми эмоциями от прочитанного.

🔹Ника высказывает свое мнение о книге.

Ну и финальный козырь в рукаве: сейчас Ovum можно купить со скидкой. Советую приобретать, пока книгу не изьяли из продажи, ибо кто знает, что попадет под запрет завтра.

#nova_fiction #дайджест

Нови Сад, 3 августа 2025

Мы сняли эту квартиру потому что она а) в центре и б) на соседней улице есть русский бар.

С одной стороны, потому что по строгим современным меркам мы, конечно, алкоголики.

С другой стороны, большинство русских эмигрантов алкоголики или алкоголики в завязке, поэтому русский бар обязательно будет центром социальной жизни, это просто не может не произойти, русский бар — первое место, куда пойдёт русский эмигрант. Русский бар был даже в Анталии, хотя и специфический — единственный раз, когда мы туда пришли, там гуляла компания невысоких наглухо зататуированных парней, выглядевших как бойцы ММА, и таких же крепко модифицированных женщин. Больше мы туда не ходили, а позже я описал этот бар в одном из рассказов — по сюжету туда приходят два эмигранта и говорят о смерти.
Потому что русский бар — отличное место, чтобы поговорить о смерти. Гораздо лучше говорить в русском баре о смерти, чем о ферменированных продуктах, но почему-то получается наоборот: все говорят о ферментированных продуктах, а о смерти очень неохотно.
У арт-группы Slavs and Tatars (у них ещё интересный девиз: The future is sertain. It is past which is unpredictable) в последний нормальный год, перед самым ковидом, был целый павильон в Венеции про ферментированный продукт — рассол — потому что в первом приближении ферментированные продукты работают, как объединяющая этно-культурная платформа.

В баре на соседней с нами улице часто устраивают дегустации сербских вин — в основном с фрушкогорских виноделен. На Фрушкой горе их около ста, а сколько в целом в Сербии, думаю, даже налоговая не знает. Эти дегустации часто бывают похожи на рок-концерты моей молодости, а местные виноделы — настоящие rock stars, очень яркие личности, и вино они делают такое же, непонятно, почему они до сих пор не захватили мир.

На прошлой неделе была отличная дегустация, и винодел был потрясающий, настоящий воеводжанин: этнический венгр, родился в Нови Саде, говорит, как многие венгры, на трёх или даже четырёх языках, во время войны уехал в Будапешт, там получил паспорт, потом вернулся, купил на горе несколько гектаров, выращивает автохтоны, делает органическое вино — это такая отдельная субкультура для мемов и хипстеров, я ничего другого здесь уже не пью. С собой он привёл друга-винодела, но про вино друга никто ничего не знает, потому что он делает не больше двухсот бутылок в год.

И вот что характерно.

Ещё год назад все участники дегустации обсуждали бы вкус, структуру, послевкусие, мацерацию, а сейчас — я даже не понимаю, как это началось. Возможно, кто-то сказал, что чувствует во вкусе петната ржаной хлеб — и всё покатилось в чёртов квас, в ферментированный напиток, славянскую этно-культурную платформу. Час или больше русские эмигранты, набившиеся в бар, наперебой говорили о квасе: как его делают, из чего, какие бывают виды, чем настояший квас отличается от магазинного. Квас восстал, как лавкрафтианский Древний, и само это слово звучало заклинанием: квас-квас-квас, квас-квас-квас, Шуб-Ниггурат, Азатот.
Винодел даже спросил: а если у вас там кто-то умрёт, вы уедете обратно?
— Неет! — протянули русские эмигранты, — нет-нет-нет!

Но и в этом нет-нет-нет чуткое ухо могло расслышать «квас-квас-квас».

Я много лет проработал в шведской компании, где некоторых удачливых коллег переводили в головной офис в Стокгольме (я подавался три раза, меня не взяли, и теперь я в Нови Саде). И вот когда они приезжали в ко-ман-ди-ров-ку в Москву, чаще всего, обсудив дела, они начинали обсуждать творог. Творог! Как его делать, из какого молока, в марле или просто в тряпице — потому что творога в Стокгольме не достать, как, полагаю, и кваса.
Иногда мне кажется, что ферментированные продукты — это что-то вроде кордицепса: они берут контроль над слабым разумом людей. И дело уже не в путине или милошевиче или пол-поте, а в чёртовом квасе, киселом купусе, шрираче, журеке, кумысе, сюрстрёмминге, рассоле, рутбире, шалгаме, кимчи.

#србиjалог

Нови Сад, 25 августа 2025

Каждая цивилизация держится на своём особенном топливе, и часто это рабство.

Однажды в Турции мы приехали в Каш и поселились там, где обычно селились в Каше, в апартах с видом на весь строй местной жизни — бухту, рыночную площадь и старое кладбище. Утром я проснулся от звуков молота, били металлом по камню, металл звенел, камни ломались, звук повторялся ритмично, но не механически ритмично, с короткой сбивкой. Я встал, посмотрел в окно: между рыночной площадью и кладбищем грудилась куча камней, глыб белого известняка, и мужик в камуфляжных штанах и армейского вида ботинках долбил эти глыбы кувалдой, раскалывал их на камни помельче. Кроме штанов и ботинок на мужике не было никакой одежды, он уже обуглился под солнцем и блестел от пота, единственную тень поблизости отбрасывал джип военной полиции с двумя полицейскими внутри, они припарковались под старой оливой, по виду ей могло быть и триста, и пятьсот, и тысяча лет.
Мы завтракали, собирались на пляж, отправляли имейлы, листали ленты, пили кофе, жались в угол веранды от наползающего солнца, а мужик ломал глыбы известняка, как древний раб. Белые куски камня катились с кучи вниз, полицейские потели в джипе — там вряд ли был кондиционер.
Когда на следующий день приехал передвижной рынок и под окнами натянули шатры и расставили под ними деревянные прилавки, я понял про это место важную вещь: изначально здесь продавали не помидоры и оливки, а людей. Их привозили в бухту, выводили на берег и продавали прямо здесь, между оливами.
Возможно, рынок в Каше уступал по размеру рабовладельческому рынку в Сиде, но в этой части Средиземноморья слишком мало хорошей земли и слишком много людей, укладов, цивилизаций, представлений о добре и зле — без рабства здесь невозможно, никак не обойтись. Этот человек с молотом, вероятно, провинившийся солдат-срочник — я узнал потом, что в Турецкой армии неделя на каменоломнях это обычное наказание. И я не могу представить такую картину в Сербии.

В Турции мы своего квартирного хозяина — господина Ахмета — в глаза не видели, только его подручного, Деврима, скользкого неприятного насквозь прокуренного типа, он приходил к нам раз в два месяца, мучительно долго пересчитывал деньги и требовал, чтобы я смотрел. Если нам что-то было нужно, например, установить бойлер, мы писали Девриму, он бесконечно согласовывал всё с невидимым господином Ахметом и каждый раз они находили такое решение, чтобы мы остались немного в дураках или в убытке. Я уверен, они делали это специально, потому что хозяева, а мы — ну не рабы, конечно, но господин Ахмет знал, что за нами охотится иммиграционная полиция, и деваться нам некуда. Единственный раз он повёл себя по-человечески: передал нам через Деврима привет и пожелания удачи, когда мы уезжали.

Наш сербский власник (хозяин) месяц назад чистил нам кондиционер, лично. Я ему помогал — таскал вёдрами чистую воду. Он сказал тогда: если у тебя руки растут не из того места, в этой стране тебя все будут разводить на деньги. Он вызвал настоящих мастеров только один раз, когда соседка пожаловалась, что её откуда-то заливают, и всё равно потом ползал в ванной с баллоном силикона, замазывал щели. Иногда мне кажется, он относится к нам, как старший родственник.

Или вот говорят, будто кошки расценивают людей, как тупых лысых кошек, и заботятся о нас, как умеют. Я думаю, для сербов мы просто не вполне полноценные сербы. Я хожу два раза в месяц в сербский банк, провожу некую стандартную операцию, требующую контакта с персоналом, и поначалу, пока я обращался на английском, мне давали бланк квитанции, чтобы я сам её заполнил, написал там эти бесконечные бессмысленные цифры. Как только я немного освоился и начал обращаться по-сербски, они стали сами заполнять квитанции, мне теперь только нужно поставить подпись.

Ничего удивительного, что рабство на Балканах и в Сербии в частности связано в первую очередь с Османской империей.

#србиjалог

Я почти не пишу дневник в последнее время, но усердно пишу историю про Чёрный Кремль и двух девочек, ищущих похищенную душу одной из них. Они вот-вот дойдут до цели (одна уже добралась), и тогда, как говорили в старину, «живые позавидуют мёртвым». Сейчас так уже не говорят, потому что никаких живых не осталось.
Вот новая глава, «Субстрат нигредо».

https://yetanotherinsecurewriter.bearblog.dev/9661/

Нови Сад, 26 сентября 2025

В Сербии я редко думаю о том, что я чужак в чужой стране — в Турции меня эта мысль посещала гораздо чаще.

Раньше я полагал, что дело в том, куда выходят окна. В Анталии мы жили буквально над улицей, снаружи у нас лаяли собаки, трещали мотороллеры доставщиков адана-кебаба, разговаривали соседки у ворот, свадебные процессии в жилом комплексе напротив били в барабаны и дудели в дудки, вся эта ни на что не похожая громкая жизнь не пускала внутрь себя, выталкивала на поверхность.

Здесь наши окна выходят в колодец двора, но в каком-то смысле мало что меняется: по осени ожил свадебный салон на первом этаже, гитарист в соседней квартире разучивает (уже год) living on a prayer, другие соседи выходят на балконы поговорить по телефону, и мы по-прежнему живём жизнью других.

Возможно, дело в том, что это не совсем Сербия, а прекрасная мозаичная Воеводина, и здесь изначально отведено место za strance, для чужаков, иммигрантов, прибеглых людей. Возможно, это свойство города, воздух города со времён средневековья делает свободным, а Нови Сад, как мне кажется, в своём ядре очень средневековый город, и в хорошем, и в не очень хорошем смысле.

россия же, как и Турция — страны-гомогенизаторы, требующие от человеческого наполнителя полного принятия базовых условий, люфт есть, но минимальный, чужаков перемалывают или выставляют на всеобщее обозрение, круче ощущение бывает только когда оказываешься в каких-нибудь африканских трущобах и понимаешь, что каждое твоё движение, каждая эмоция считана и отмечена. Возможно, поэтому в россии и в Турции бывает сложно понять, кто перед тобой, система «свой-чужой» изначально сбоит, чужаку необходимо прятаться, чтобы не уебали, особенно если чужаков много.

Здесь, если чужаков много, они склеиваются в сообщества.

Я впервые столкнулся с китайцами в Нови Саде в ТЦ Элефант на бульваре Ослобождения — между полок с ассортиментом алиэкспресса китайские женщины сидели на корточках и распаковывали ящики с посудой, я подумал тогда: это странно, это похоже на Нью-Йорк, в любом другом месте, где я до этого жил, на работу взяли бы местных людей или людей из фантомных колоний, неужели это настоящие подданные Поднебесной?

Позже я постиг явление kineskoj prodavnici и её вездесущей неизбывности. Китайские лавки, уменьшенные копии ТЦ Элефант, с ассортиментом, уходящим в феерический трэш — зонтиками за сто динаров, странно пахнущей одеждой и игрушками — есть на каждой улице, я купил там разводной ключ и резиновую кувалду. Они работают семь дней в неделю, при том, что по воскресеньям столица Воеводины пустотой улиц напоминает Швейцарию. Внутри лавки может сидеть мужчина средних лет с вычерненными зубами и смотреть на редми кунг-фу боевик. Я здороваюсь с ним по-китайски, он не всегда меня понимает.

На соседней улице рядом с русским магазином есть не отмеченная на гугл мэпс раменная, там всем заправляет один китаец лет тридцати, он не говорит по-сербски, меню у него на китайском и английском, внутри висят бумажные фонарики и к виду на улицу необходим дождь, тренчкот, федора и револьвер в кармане.

Здесь нет китайского квартала, как в НЙ, но здесь и русского квартала тоже нет, китайская и русская общины размазаны по городу, точки входа — бары, рестораны, лавки.

Иногда я встречаю китайцев на горе, это всегда двое мужчин, они либо идут с пакетами еды к оборудованным местам для пикников, либо просто гуляют, созерцают начало красивой фрушкогорской осени. Это строители, они строят дороги, железные дороги, мосты, развязки — почти как в Африке.

На крыше многоэтажного дома на бульваре Михаила Пупина есть ресторан «Новый Гонконг» с интерьерами из фильмов с Брюсом Ли и с верандой с видом на город. Нашему другу С., русскому, выглядящему quite asian, там приносят палочки, а всем остальным — ножи и вилки. Там говорят «добал дан», «лачун» и «калтица», зато и мой ненастоящий сербский понимают без проблем.

#србиjалог

Нови Сад, 9 октября 2025

У меня была теория — давно, когда я впервые понял про себя, что умею делать со словами что-то такое, чего с ними не умеет делать 99% людей — что вот, есть письмо, как метод, путь и определённая способность, но наши с ним отношения таковы, что прокормить меня оно не сможет, следовательно, необходимо смежное занятие «для денег», какая-то «работа», например (мой выбор) разбирать чужие тексты, улучшать их, организовывать их производство. Меня никогда никто этому не учил, но я назвался редактором — и подхватил синдром самозванца, подселил его в своё сознание, теперь с ним и умру.

Ни к чему хорошему следование этой теории не привело — однажды я проснулся и вспомнил, что за шесть лет не написал ни строчки, как будто в коме побывал, а когда вышел из неё, то забыл, как ходить. Восстанавливался. Где-то в Москве лежат блокнотики, тетрадочки с упражнениями, видеть их никто не должен, возможно, даже я: что было — прошло.

Свою первоначальную теорию я отмёл и выстроил другую: если ты писатель, то пиши всё, а думать, что письмо тебя не прокормит — вредно и опасно.

Я стал — называл себя так не без некоторого спортивного самолюбования — текст-машиной. К писательству приучал себя относиться, как к спорту: важна дисциплина, непрерывность процесса, питание, отдых. Одновременно писал рассказы, травелоги — мой неожиданно успешный сайд-проект, его публиковали в разных местах, даже перевели на польский (даже заплатили гонорар), и ещё у меня был хасл: я сочинял истории для засыпания, тягучие суггестивные тексты, а потом мир развалился, начался ковид.

На второй год ковида я дописал и издал первый роман (я уже нигде не «работал»).

Потом мир развалился ещё раз, путин начал войну, я уехал с одним чемоданом и двумя ноутбуками (пишу в них попеременно, в одном — тексты за деньги, в другом — все остальные тексты). Несправедливо так говорить, но иногда я думаю, что кроме письма у меня ничего и нет, письмо — это как стихия, в смысле, element, что-то очень базовое, часть решётки мироустройства, как дождь над многими людьми сразу или земля под ногами всех людей сразу, и я в ней живу.

Анекдот про меня: только что, абсолютно одновременно, вышли две книги, обе — с моим участием, и я совершенно не представляю, в какой линкдин про них можно было бы одновременно написать.

Первая книга — сборник эмигрантской прозы, составленный двумя невероятными женщинами из Лондона, они взяли в этот сборник два моих текста из этого дневника, из сербской его части. Я особенно усердно веду дневник с первых дней войны, он уже давно вырос в отдельную книгу, и сборник — второе издание, опубликовавшее из него фрагменты, до них выдержки из московской части публиковала «Свобода».

А для второй книжки я писал истории суровых мужчин, моряков: капитанов, штурманов, боцманов и механиков морских буксиров (никакой связи с теневым российским флотом) — мы созванивались по ещё не запрещённому тогда мессенджеру, они рассказывали мне, как ждали окно между штормами, чтобы завести тысячетонный плавучий завод в Обскую губу, или как шли за ганботом на шельфе Нигерии, спасаясь от пиратов, или роняли ненароком фразы «смайнал шкентель», а я записывал и потом писал истории. Получилась очень красивая книга с очень выразительно обложкой, её сделал совершенно удивительный человек, и что характерно, нашёл он меня здесь, в этом самом канале.

Ещё на днях я узнал, что мой OVUM номинировали на государственную премию по научной фантастике. Объяснение у меня одно: жюри, номинаторы, текст не читали, просто выудили наугад книжку с полки, потому что если бы они прочли, то у них бы не осталось никакого другого выхода, кроме как отправиться в роскомнадзор и финмониторниг с повинной, распластываясь на московском асфальте, как паломники на горе Кайлаш, описанные великим Кристианом Крахтом в раннем романе Faserland.

Разумеется, никакую премию я не получил и получить не мог, но мне нравится, как однажды написанный текст живёт своей жизнью, бесконечно отдаляясь от орбиты автора.

#србиjалог

Нови Сад, 14 октября 2025

Про дворец я узнал случайно, из местного аккаунта в тёмном сегменте инстаграма.

Дворец стоит на улице Školska в городке Сремска Каменица, сейчас в нём офис какой-то коммунальной службы, а в XIX веке он принадлежал богатым венгерским семьям Марцибани и Карачони. Его легко найти — нужно пересечь Дунай по мосту Свободы, спуститься в Каменички парк, пройти его насквозь, осмотреть заросшего мхом каменного сфинкса с отпиленной головой, выйти на насыпь и через стадион, мимо раздевалки с типичным сербским муралом — с лицом какого-то современного героя или убитого ментами фаната — выйти к дворцу. Расположен он на возвышении, из окон галереи верхнего этажа должно быть хорошо видно реку и парк — часть владений Марцибани-Карачони с парочкой отлично сохранившихся двухсотпятидесятилетних дубов. В реальности дворец больше, чем выглядит на фотографиях. Он покрыт слоем повседневного бытового камуфляжа — зарослями крапивы снизу и беспорядочными тэгами по стенам. Я посещал его солнечным днём, но когда едешь по насыпи со стороны шоссе в пасмурную погоду, он фрагментарно мелькает между деревьями и похож на призрака, на привидение, на гостя (ghost) из несбывшегося.

В определённом смысле, весь Нови Сад — город-призрак, здесь случалось многое и сохранилось многое, но современность перекрывает эти остатки, как прикрученный саморезами пластик. Здесь одна из важнейших для Австро-Венгрии синагог, на Еврейской улице, похожей на муравейник или иллюстрацию к статье о складках пространства, она не действующая, в ней постоянно проходят разного калибра концерты и сюда водят на экскурсии американских пенсионеров и пожилых немцев — допускаю, что некоторые из них посещают это место не впервые.
Зато католический собор Девы Марии на главной площади города — вполне действующий, и это довольно удивительно для ультраправославной Сербии, а огромная православная Алмашка црква стоит посреди неисправимо призрачной Подбары, двухэтажной полудеревни с живописно разрушающимися микродворцами, где сквотятся невидимые дневному наблюдателю ромы. Вдоль Подбары вообще хорошо гулять в жару воскресным днём: воздух кипит эктоплазмой, и никого нет вокруг, по крайней мере, никого живого.

Где-то на улице Кисачка сохранился дом, где у Альберта Эйнштейна и Милевы Марич родился их тайный внебрачный ребёнок — но я этот дом пока не нашёл.

Самый известный городской призрак — конечно, крепость, Петроварадин, недавно я открыл непраздничный путь через него со стороны Фрушки: я въезжаю в лабиринт бастионов и долго еду вдоль заросших плющом и диким виноградом австро-венгерских стен, мимо порталов в подземную часть крепости, мимо викторианских кустов шиповника, иногда я теряю направление и ориентируюсь лишь по запаху конюшни.

Недавно я ехал через крепость по старому подземному тоннелю, там раньше проходила железная дорога, от неё остались только поперечные канавы там где лежали шпалы — ехал в полой темноте, мне хотелось поскорее выбраться, но и слишком быстро я ехать не мог. Там такой холод в этом тоннеле, совершенно непредставимый, его обязательно нужно почувствовать, если хочешь побольше узнать о жизни призраков.

В 2019 году Йоко Оно поставила у стен крепости инсталляцию — белую лодку на высоком берегу реки, вдали от воды, это копия лодки пограничных патрулей, охранявших границу Австро-Венгрии и Османской империи. Инсталляцию открыли в день столетия Версальского мира, начавшего период европейского интербеллума (по одной из теорий до сих пор не закончившегося), она называется One Day. Теперь это ещё и памятник призраку Экзита — в 2025 году он прошёл в Нови Саде в последний раз.

Возле дворца Марцибани-Карачони нужно искать садовую скульптуру — каменную нимфу источника, возлежащую на постаменте. В путеводителе она называется «Амур и Психея», но Амура поблизости нет, осталась только Психея, с отбитой головой и руками, с красивой каменной грудью и впечатляющими бёдрами, её необходимо так сфотографировать, чтобы в кадр не попал мусор вокруг.

Это довольно сложно сделать.

#србиjалог

Нови Сад, 2 ноября 2025

Я только закончил Оливию Лэнг, «Тело каждого» — узнал, например, как по-разному умирали от рака Кэти Акер и Сьюзан Зонтаг — и читаю сейчас Скотта Пулла, «Пустошь. Первая мировая и рождение хоррора». Эти книги уже смешиваются у меня в голове, особенно в точке «Кафка», хотя я не помню, было ли у Лэнг про Кафку или нет. Зато про него пишет Пулл — Кафка у него вроде родоначальника жанра body horror — и у него же я вычитал эту великолепную деталь: Кафка свои тексты считал смешными, юмористическими, и сам изрядно хохотал, когда читал их вслух.

Мне понравилась, хотя и показалась оскорбительной мысль Пулла про то, что современный хоррор вышел из Верденской мясорубки — понравилась потому что мне в целом нравится мысль о медленного росте всего, о длинных корнях вещей, о том, что истинные причины происходящего не найти в текущем моменте, и на самом деле вещи вокруг нас гораздо старше, чем кажутся, у них ветхое, износившееся, уставшее и злое сердце. Хоррор как жанр работает с этими глубинными полустёртыми структурами, ветхими артефактами — даже если это тупой скример, на самом деле хоррор всегда рассказывает историю забытого, выброшенного, ненужного.

Например, историю мёртвых детей, спящих в пещере на берегу подземного озера.

Познакомился с Деяном Огняновичем — не черногорским футболистом, а сербским специалистом по хоррору. Он сам пишет хоррор, а ещё у него вышла монография про хоррор в литературе, она заканчивается на Томасе Лиготти. Весной я дочитал всего Лиготти, переведённого на русский (а это примерно весь Лиготти вообще), и хотя не смог до конца разгадать его ледяную и похожую на свернувшуюся улитку прозу, один из подводных ручьёв на моей внутренней карте теперь носит имя «ручей Лиготти» (рядом протекают Амбулаторный ручей, Самотычка, Горячка, Жабёнка, Кабаниха и Звероножка).

Деян говорил, что не хочет слишком плотного контакта с современностью, не хочет делать Вучича персонажем своих хорроров, потому что рассчитывает, что его тексты будут актуальны и после Вучича. Я думал: а что было бы, если бы Деян жил не в стране с Вучичем, а в стране с путиным или сталиным или гитлером или иди амином или пол потом? Смешно писать хоррор про Вучича, а про путина? Изменил ли бы он свой подход ради сталина? Сталин, путин и Вучич — очень разные villains, у них очень разный онтологический статус, хотя, если верить Пуллу, корнями он уходит всё туда же, в Верденскую мясорубку, в Галлиполи, на Западный фронт, в залитые ипритом окопы.

Ещё видел буквально вчера в одной из веток threads ч/б изображение: полураздетые женщины разного возраста стоят перед свежевырытыми могилами, позади них ряд эсесовцев, женщины смотрят в могилы и у каждой открыт рот, они будто одновременно поют или кричат, это абсолютно жуткое изображение, не только потому что гугл идентифицирует его как относящееся к массовым убийствам в Бабьем Яре. По некоторым признакам (форма, оружие, ракурсы, трава) я сделал вывод, что это AI-генерация. Изображение опубликовали в треде, где офицер ICE жестко задерживает какого-то человека, прижимая его лицом к асфальту, и этого офицера там предсказуемо называют нацистом. Понятно, что мент — не человек, но я раньше не видел генераций по мотивам Бабьего Яра: это какой должен быть промпт и какая вообще интенция? Почему не взять настоящее архивное фото? Нет нужного сюжета? Недостаточно деталей? Смущают вотермарки? Я подумал, что известные нам цифры — 33 тысячи убитых за двое суток — настолько чудовищны, что издалека тоже выглядят генерацией, просто раньше мы не знали, что это такое.

Мне кажется, если AI это такой глобальный анестетик, то хоррор в некотором смысле противостоит AI. Он тоже уводит от боли (хоррор, по Пуллу, нужен, чтобы избыть травму), но не размывает её по краям, а работает глубже симптома, с первопричиной, с забытым, ветхим и стёртым. Поэтому, вероятно, получается такой охуенный эффект, когда для хоррор-сторителлинга используют AI: это уже настоящий drug (визуально это слово похоже на боеприпас).

#србиjалог

Нови Сад, 9 ноября 2025

Мысль была такая: эмиграция — это вроде посмертия, вырабатывает привычку.
Есть много таких штук: вязкий сон, когда не можешь проснуться, расставание, ДМТ-трип.

Обычно я езжу на гору два или три раза в неделю. На прошлой неделе поехал в первый настоящий ноябрьской день — в городе было красиво, пасмурно, меланхолично, немного пусто, как всегда, когда нет солнца. Прогнозы обещали 0 мм дождя, и хотя на той стороне Дуная, в Петроварадине асфальт к 10 утра уже промок, я решил не обращать внимания.

На гору я езжу длинной пологой дорогой, через несколько небольших деревень, потом через виноградники и уже за ними поворачиваю в лес, где начинается подъём покруче. Дождь застал меня на виноградниках — там дорога из щебня, летом она белая и пылит, как чёрт, ехать по ней километра три, в конце ты покрыт ровным слоем белой пыли. Поэтому дождю я даже обрадовался — он сразу прибил пыль к земле. Над горой впереди висели тучи, цепляли за телевышку, я видел космы ливней, ветер нёс их от меня в сторону Сремских Карловцев, поэтому я поехал дальше. Это была последняя точка маршрута, откуда можно вернуться без сожаления, что забрался уже достаточно высоко и теперь надо найти интересный спуск, не ехать же обратно по подъёму.

Я рассчитывал, что когда въеду в лес, дождь закончится.

Он не закончился, но и не усилился, висел в воздухе холодной взвесью, даже не каплями, просто чуть более концентрированным туманом. Маска для глаз очень быстро запотела — влажность поднялась до 100% — и я уже не мог вытереть её насухо, вода была везде, всё стало не мокрым, а сырым, маслянистым на ощупь.

Листья на земле тоже размокли и облепили покрышки, я поднимался по лесному участку на двух огромных колёсах из опавшей листвы, а когда добрался до вершины, начался настоящий дождь.

Я даже покатался под ним немного — и сразу покрылся тонким слоем алювиального грунта. Потом решил, что на этом всё, пора домой. Когда я стоял у начала тропы, чтобы спуститься по ней к выходу из ущелья и дальше по прямой в город, увидел ещё одного велосипедиста, он ехал вниз по пожарной дороге. Кроме нас с ним в лесу как будто не было никого, только ворон пролетел один раз, и ещё стучала по дереву желна, такой адский дятел, абсолютно чёрный, с красными перьями на голове и безумными белыми глазами. Я видел этого велосипедиста, а он меня нет, нас разделял поднимающийся клином холм, это было как во сне, когда вы с незнакомцем смотрите друг на друга, а потом таете в сне друг друга.

К концу спуска я был уже очень грязный, и велосипед был очень грязный, на том склоне грязь очень тонкая, микродисперсная, поэтому забивается везде и застывает нежным лесным цементом в молниях куртки. Я достал телефон, узнал про правило не давать многократные евровизы гражданам terrorist state, и примерно тогда подумал, что так должно выглядеть умирание после непосредственного перехода, когда тело уже отрубили от ИБП, а сознание ещё продолжает работать, но уже в состоянии прогулки под непрекращающимся мелким дождём, похожим на переохлаждённый туман, когда всё скользкое и влажное, и ты не можешь уже ничего вытереть или высушить, только видишь, как скрываются в складках рельефа проезжающие мимо одинокие велосипедисты, видишь ручей, полусгнившую деревянную скамейку, дорогу через деревню, стоящего на лужайке в некотором замешательстве чёрного хряка, стадо овец, вольер с фазанами, кусок шоссе, тропинку вдоль Дуная, моря нет, темнеет в четыре, никуда не пускают и вернуться нельзя.

Да и некуда, в общем-то.

#србиjалог

Нови сад, 12 декабря 2025

Факт: невозможно одновременно писать роман и телеграм-канал, нужно выбрать что-то одно.

Вчера я закончил какой-то там драфт последней главы в последовательности «Чёрного Кремля».

По порядку эта глава будет занимать вторую или третью позицию, а то, что я написал её в последнюю очередь — просто так получилось. С этим проектом я вообще только и делал, что пересекал сплошные линии: я начал писать его с эпилога, полтора года назад. Тогда я не знал, разумеется, что это эпилог.

Мне не нравится слово «роман», «Чёрный Кремль», скорее, последовательность галлюцинаций и бредовых состояний, серия промежуточных станций между фазой личинки и фазой имаго (эпилог был личинкой, до имаго я ещё не дожил, но и для сюжета повествования эти понятия очень важны). Следующая часть работы — свести эти галлюцинации в один микс примерно на 55000-60000 слов. Наверняка я многое переделаю, но дописывать никакие линии больше не хочу, и ничего больше объяснять не буду, хотя, возможно, я пишу так сейчас только потому, что сам эту последовательность пока не перечитывал целиком.

Но то обстоятельство, что я прошёл игру вот до этого уровня, само по себе держит меня в состоянии лёгкой эйфории.

В процессе мне частенько приходила в голову мысль, что так писать нельзя, что это либо сумасшествие, либо графомания — тогда я сознательно продолжал, шёл именно туда, где нельзя, безумие стало моим чит-кодом, звезда Генри Дарджера освещала мне путь, голоса и голоски шептали о насилии и потере.

Я много наблюдал за насекомыми. Перед первой волной летней жары я видел, как душно, мучительно и неподвижно жук-олень спаривался с жуком-оленихой, они застыли, впившись друг в друга, сойдясь в таком клинче, из которого невозможно выйти, если ты не закован в хитиновую броню. Неделю назад я встретил в сонной Шумадии паука-волка, он вошёл в комнату, где я спал, его привлекло тепло камина, на ощупь он оказался твёрдым и холодным. Эти и многие другие встречи имели огромное значение, без них ничего бы не сложилось.

Мне нравится, что «Чёрный Кремль» ещё до своего появления на свет уже был дважды отвергнут, пусть и не теми, от кого я бы сам хотел принять такое — но тут уж выбирать не приходится. Сначала я чуть не отдал ненаписанный текст в дырявые руки одного издателя (текст проскользнул в щели между пальцами), а потом попытался воспользоваться одной из глав как отмычкой, чтобы попасть в фантастическую писательскую резиденцию в Швейцарии. Когда пришёл отказ, я уже двигался к финалу, и мне уже многое было безразлично.

Этот текст мне диктовали мои убитые и умершие своей смертью друзья и близкие. Он сделан так, чтобы помимо других чувств вызывать отвращение, но отвращение особого рода, затягивающее, притягательное — когда смотришь и не можешь оторваться, мне кажется, я умею вызывать это чувство лучше многих. И ещё будет дофаминовый взрыв в финале, revenge porn в духе фильмов Revenge и I spit on your graves. Мне не довелось открыть все шлюзы мести и ненависти ни в «Антителах», ни в OVUM, так что здесь я отвёл душу.

Но без спойлеров!

Я убрал из публичного доступа почти все главы «Чёрного Кремля», оставил только две, и вот сегодня добавлю к ним третью, положу ссылку на неё в комментариях к этой записи. Хочу сказать ещё вот что: никогда раньше я не слушал столько метала, как в эти последние месяцы. Я вообще раньше не был уверен, что это музыка. Совершенно так же, как кто-то, прочитав однажды «Чёрный Кремль», скажет: это не литература, уберите, я такое не заказывал, этого даже не было у вас в меню!

#србиjалог

Нови сад, 16 декабря 2025

В начале декабря ездили под город Крагуевац в центральной Сербии, отмечали день рождения подруги.

Когда мы жили в москве, и если на зиму выпадала климатическая аномалия и декабрь выдавался бесснежным, говорили: еврозима. Как евроремонт: такое повышение статуса, бонус в придуманном мире. Это моя вторая зима на Юго-Востоке Европы, и я думаю, понятие «еврозима» вполне имеет право на существование, но оно наполнено немного другим смыслом. Это малус, а не бонус: квест преодоления, тест на постоянство намерений, на стойкость психики и тела. Еврозима начинается, когда перестаёшь покупать на рынке помидоры — они не выдерживают первыми, гниют заживо. Еврозима — сезонный переход на капусту и картошку, вертел возле автобусной остановки, где целиком жарится свинья, поленья в жаровнях на центральной площади напротив католического собора — в этом тумане постоянно хочется к огню — угольный и дровяной дым из печей. Русские в чатах спорят, считать ли дым смогом, в этих спорах есть что-то врождённо беспомощное, такая интонация из 2012 года. Облако смога хорошо видно, если отъехать километров на десять и подняться на гору: висит над городом серо-лиловой полосой и заканчивается у последнего фонаря.

Именно в это время года мы решили посетить мемориальный парк Крагуjeвацки Октобар, построенный в память о резне 1941 года, когда нацисты массово казнили семь тысяч человек. На первый взгляд, особенно в декабрьском тумане, это просто очень красивый парк, идеально расположенный, очень ухоженный, с дорожками, с бегунами и собаками, со слоистым рельефом: 350 гектаров убаюкивающих волн. Здесь и там из них поднимаются невысокие и неброские каменные сооружения. Это братские могилы на местах массовых захоронений жертв резни. Их не видно сразу все, они как некая сеть, излучающая своеобразные колебания.

В деконструктивистском берлинском мемориале убитым евреям Европы я, как и задумано автором, проживал состояние пытки, разъединения и неотвратимости гибели, очень чистое, химическое. В Крагуевацком парке со мной происходил, скорее, этно-хоррор: поначалу видишь обескураживающе красивую, как почти везде в Сербии, природу, одна из могил выглядит как красивая клумба, разбитая на откопанном археологами фундаменте римской виллы, потом проходит немного времени — и всё, вокруг тебя только смерть.

Мне показалось, этот парк — самое мощное, что есть в Крагуеваце. Остальные элементы мемориала — как будто немного поверх. Рваные бронзовые люди Йована Солдатовича (его скульптура стоит и в Нови Саде), галлюциногенные картины Петара Лубарды (одна мне уже некоторое время снится) — это всё истории, рассказанные после. Могилы другое. Могилы расположены согласно первоначальному плану. На меня именно эта деталь произвела эффект. По иронии, он похож на эффект от текстов Лавкрафта в интерпретации Грэма Хармана.

На обратном пути заехали в Космай, где на горе стоит самый известный бруталистский монумент, памятник бойцам Космайского партизанского отряда, он ещё был в «Голодных играх». Там есть небольшой постамент в середине, идеальная точка, чтобы подвести газ и включить горелку вечного огня, и как же хорошо, что обошлось без этого. Я сужу, как варвар, ни одного исследования про югославские споменики и про брутализм в целом не читал, поэтому исхожу из своих непосредственных ощущений: Космайский споменик — сам по себе огонь. Ему не нужно это бессмысленное удвоение, газ подводят те, кто не умеет разговаривать со своими покойниками. Здесь такая зима, густая, насыщенная дочеловеческой жизнью, населённая призраками, сущностями, туманом, пустыми сорочьими гнёздами, жирными мхами, плющом, похожим на щупальца Изнанки из Stranger things, могилами, ледяной кошавой, что без огня здесь невозможно, и, наверное, со временем приучаешься делать его из всего. Из бетона, из дистиллятов, из рессентимента, из акций гражданского неповиновения. Из любого подручного материала.

#србиjалог

Нови сад, 21 декабря 2025

Ездил в Белград, оформлял в консульстве заявление, писал: прошу снять меня с регистрационного учёта. Полуритуальное действие, вроде открепления от помещика: его сложно провернуть, если ты не в россии, потому что самый важный элемент процесса — когда мент ставит тебе в паспорт штамп о выписке. Без штампа открепиться невозможно, отпускает тебя исключительно мент, техношаманство вроде госуслуг без мента с печатью не работает, единственная карта, кроющая мента — бумажка из консульства.

В неизданной книжке про Турцию у меня есть рассказ, «Держись подальше от россии», где двое бродяг угоняют автобус в окрестностях Олюдениза и едут в холмы, вкушая, как инжир, свободу с привкусом безумия и обречённости. Я обычно стараюсь подгадать поездку в Белград под расписание скоростных экспрессов, а тут не получилось, поехал на обычной электричке, с остановками, и это было в рифму, потому что консульская почта дойдёт до омвд Коньково через два или даже три месяца, и я отъеду от россии ещё на одну станцию, стану лицом без определённого места жительства. Хотелось бы, конечно, экспресс, но не сходится по карме, ну и я всегда знал, что выбираться из россии — занятие долгое, муторное, иногда занимающее всю жизнь, и получается не у всех.

Процедура отказа от гражданства — станция «Выход в ноль» на этой ветке, формальный дисконект от сервера зла, хотя в условиях нашей планеты зло имеет, скорее, вирусную природу. Россия — это Inside Out, изнанка из Stranger Things, оттуда выпадаешь в пятьдесят, когда у тебя должен быть дом, дети, семья, что-то движимое, что-то в акциях, но ты буквально голый, и радуешься абсурдным вещам — что вот-вот станешь бомжом и на той стороне будет на один механизм давления меньше. Выпрыгиваешь оттуда через дыру в потолке или в стене и смотришь, как она за тобой затягивается, периодически просыпаешься от эмигрантских кошмаров: как оказался внутри, без документов, с бесполезными карточками экзотических банков, Чёрный Кремль в центре всего, и менты уже выехали.

В консульстве на прощание говорят «всего вам доброго, хорошего дня».

В Белграде с разбомбленного в 1999 году здания Генштаба сняли гигантский баннер про сербскую армию, руины штаба теперь просто руины, без пропагандистского макинтоша. Такое состояние генштабам обычно к лицу, я часто представляю зиккурат на Фрунзенской в подобном виде, надеюсь, его красиво оформят, заделают проломы стеклом, сохранят в янтаре. Я шёл мимо генштаба и думал про мёртвых мужчин моей семьи, про деда из Днепра — после фронтовых ранений его перемыкало и он бил домашних людей. Мой отец, несмотря на тяжёлый характер, от деда ушёл довольно далеко, физическим насилием пользовался, но не так щедро, эти ограничения давались ему с трудом, я видел, как в критические моменты плотина у него внутри гудит от веса воды с той стороны. Не знаю, думал ли он когда-нибудь, что никакого смысла становиться лучше и сдерживаться в исторической перспективе не существует: мужчины возраста его неродившихся внуков, если их не утилизировали где-нибудь под Авдеевкой, возвращаются контуженные и режут сожительниц. Поколение-другое без большой войны, потом — hard reset, поэтому мой гипотетический сын в этой ситуации принял единственно правильное решение: не рождаться.

Хотелось бы пожелать такой же осознанности всем существам.

Зашёл в русский барбершоп, каждый раз в Белграде туда захожу, впервые попал в кресло не к зумеру в татуировках, а к серьёзному мужчине в очках, туфлях и с выразительным лицом умеренно пьющего человека. Заказал ему андеркат, как всегда. Вероятно, в силу возраста, похмелья и понимания вещей, он впервые в жизни сделал из меня не пятидесятилетнего подростка с андеркатом, а взрослого человека с андеркатом, у меня даже появилась в лице некая вертикальная доминанта, в остальное время в архитектуре моего черепа отсутствующая.

Странный и довольно бесполезный факт: сегодня в 16.03 в Сербии официально начинается зима.

#србиjалог